Тысяча Люмен

Тема в разделе '1 группа', создана пользователем Знак, 21 янв 2012.

  1. Знак Administrator

    Тысяча люмен

    Когда грызешь гранит Науки, самое сложное — не чавкать. Но чавкать нельзя, за ушами уже и без того трещит, и вот-вот, привлеченный звуком, покажется Авторитарий. А мы с Наукой похожи примерно как страх и голод. Никак. И тут даже у Авторитария не будет двух мнений: чужую работу не делают без задней мысли.
    Задняя мысль мелко задрожала, указывая на приближение опасности. Я торопливо сплюнул острую крошку, откатился в нишу, замер. Теперь и я ощутил тяжелую, как бетонный паровоз, ауру, насыщенную матом, одышкой и тягучими плевками. Авторитарий никогда не грыз гранита, зато полжизни жует табак. А только половину жизни просто потому, что вторую он еще не жил — срок-то у него на лбу зеленкой написан.
    — Я тебе дам! — спросил он у темноты. Темнота ответила в привычной манере.
    Уже месяц каждую ночь он стоит здесь, на самой границе света от фонаря, что висит над входом, говорит с темнотой и все крепче верит, что сошел с ума. Я стал его галлюцинацией, сочным хрустом в пустой шахте, исчезающим от грубого окрика. И при попустительстве того, настоящего охранника, который смотрит и сейчас на меня стеклянным глазом камеры, я последовательно довожу старого козла до фрустрации.
    — Уши оборву, — тихо предложил Авторитарий и потупился.
    «Никогда, — мысленно ответил я. — Много прежде мы сбежим». И словно отброшенный силой моей веры, сторож откатился во тьму. Выждав положенный получас, что потребуется ему, чтоб достичь конуры, приклеенной к стене снаружи, я направился к бараку, сжимая заднюю мысль.
    — Сгинь, пропади, рассыпься! — поприветствовал меня Наука, выхватил зверушку из рук и принялся рассматривать. Задняя мысль вяло шевелила лапками и сыто жмурилась в тусклом свете. Напиталась.
    — Сам чувак, — огрызнулся я, падая на койку. Завернулся в крылья, скукожился. Когда-то мое тело было фабрикой органов, большой и толстой, неповоротливой и неуязвимой. Здесь в тюрьме я овладел профессией конвертера, лишние органы изъяли в пользу родственников убитого, и без обильного питания я сделался тощ. Едва ли теперь меня узнает даже любимая, как она там?
    — Ты его совсем заездил! — шепотом негодовал старик. Зверек болтался в его порхающих руках как тряпичный, но я знал, что он просто спит.
    — Два процента, Наука, — отмахнулся я крылом из обвисшей кожи. — Закачаем, и сделаем ноги.
    — Ты отдохни, Альбертик, — внезапно стал участливым дед, опустил заднюю мысль в банку и присел у моего ложа. — Я один не вытяну…
    — А, перемелется.

    ***

    Мы мололи без энтузиазма, только чтобы не получить от Авторитария пинков. При свете дня он куда как смел. А наша главная работа идет ночью, когда мне не нужно сдерживаться, и вся энергия напрямую, минуя свищ, течет в заднюю мысль.
    Нас сдерживают кольцом бетонных стен от окружающей пустоты донецких степей, и даже в небе торчит колом Летающе место, формируя большую коробку над тесным трубопроводом шахт и воронкой карьера. Сложна и непонятна Украина для инородца из самого сердца русской страны — мы не имеем ничего и близко подобного этой машине превращения угля в условное топливо. Где-то за гранью вечной мерзлоты хранится и наше будущее, но я рою землю здесь, на территориях международного протектората над энергиями.
    Наука — старый историк, он вплавил в меня массу информации об этой стране, даже зная, что мне нет никакого дела. Историки вообще известные скандалисты, так и он стал известен в зоне действия задолго до меня. Известен как склочный дед с радикальными идеями, но я неожиданно нашел в нем товарища, а он во мне — свою надежду и опору. Вместе мы зачали и выносили план освобождения, невозможный для любого другого заключенного.
    Наш мир никогда не казался мне таким сумасшедшим до того, как я стал разбираться в устройстве механизмов, приводящих его в движение. Тридцать восемь лет моей прежней жизни прошли в некоем оцепенении, когда я следовал пути наименьших сопротивлений, чтобы поддерживать в нелепом теле жизнь. Пока не встретил девушку столь поразительную, что вслед за ней встал на грань смерти, уничтожил пожизненного врага и обрел смысл бытия. Но жестокая судьба тут же разлучила нас, бросив ее в одну сторону континента, а меня — в противоположную. И здесь я узнал о том, что в действительности стоит за словом «судьба», и с кого спросить за ее жестокость.
    Пока, как автомат, я ел, спал, работал, мир трясло в лихорадке. Закончилась нефть, и даже десять десантных дивизий стало мало, чтобы получить еще. Сверхгосударства впервые за свою историю обратились за решением не к мускулам, но к мозгу… и вскоре уперлись в теоретический предел расчетных мощностей компьютера. Но выход обнаружился в природе. На стыке генетики и кибернетики образовалась задняя мысль — то, чем может быть крепок любой, биокомпьютер размером с кошку, способный в одно жало координировать работу авианосца, завода, или живого квартала. Рациональное управление дало снизить расходы в сотни раз, и вытягивать на альтернативном топливе, посвящая время и поиску принципиально нового. Тот скачок в медицине, сделавший донорство профессией — лишь побочный эффект от танцев вокруг исчерпанной нефти.
    Но, хоть задние мысли и позволяли избегнуть растраты миллиардов тонн, сами требовали расходов. Сто пятнадцать тонн условного топлива в виде тепла, электричества и горючих веществ, чтобы достичь зрелости — она же максимальная мощность — и около трех тонн в месяц на пропитание. Энергоемкие зверушки.
    И здесь на мировой арене столкнулись два страха: перед атомом и доатомьем. После Чернобыля, Фукусимы, Вольф Крика ни один лидер, желающий главенствовать дольше, чем до пятницы, не отдаст пяди земли под АЭС. Но и жизнь без света, дорог и сети стала не мила слишком многим. Страхи столкнулись и уничтожили все вокруг, как стоило бы поступить частицам в адронном коллайдере, но они не стали. И мировые вожди не стали тоже. Они обратились к прошлому опыту, когда уголь, а не нефть, подпитывал планету, летящую по рельсам в будущее. И уголь снова не подвел.
    Высокий коэффициент конвертации в условное топливо — почти восемь десятых — позволяет взрастить одну заднюю мысль на менее чем двухстах тоннах угля, столько один опытный шахтер даст за смену-другую. Только шахтер не может давать из угля ток, разогреваться до сотен нужных задним мыслям градусов, и гнать горючее… а мы можем.
    Я перевел дух. Труд конвертера однообразен и утомителен до такой степени, что почти нельзя найти свободного человека, который бы согласился. Другое дело — заключенные, преступившие черту, вроде нас. Так мы нарабатываем себе свободу. Но все же чересчур медленно, когда стремишься быть рядом с самой важной на свете.
    Камера повернулась глазом в сторону меня, и я подарил ее улыбкой. По ту сторону мои друзья, только так следует думать. Между нами возник негласный, невидимый, неписанный договор о сотрудничестве: я стану работать как могу хорошо, а они пустят меня с Наукой на свободу пораньше. Ведь это же справедливо и верно.
    — Скажи, Альберт, что бы ты выбрал, если бы перед тобой были два стула? На одном пики точены, а на другом…
    Забойщики — совсем другое дело. Взять Гаспара Босиком, уроженца чешского. Он не приемлет физического или интеллектуального труда, предпочитая социальные взаимодействия. Все его занятия — быть при смотрящем Грешкине, избегать внимания Авторитария самыми странными способами, да развлекать меня своим необычным юмором. Обычно я рад компании и веселой беседе, но только не сегодня, когда от нас требуется максимальная собранность.
    — Прости, Гаспар, мне недосуг. Лучше ответь: ты говорил с Олегом о нашем деле?
    — Оставь эту затею, мальчик! — вмешался Наука, прежде флегматично точивший сланцы. Ему Босиком нелюбим до крайней степени, и стоит тому появиться, как мой друг закипает. Мне известно, что он считает чеха пустым и дрянным человеком, но я далек от его категоричности. Никто не безнадежен, я знаю это, как никто. — Мы справимся без помощи криминалитета.
    — Ты кого козлом назвал, козел старый? — смутился забойщик.
    — Гаспар, — не позволил себе отвлечься я, — мы готовы начать, едва придет грузовик! А из Ясиноватой наше прошение пойдет прямо наверх. Камеры, надписи на стенах — это все не то, мы должны обратиться к ним официально, и только тогда с нами обойдутся, как подобает.
    — Ты ошибаешься, Альберт, — покачал головой Наука. — Это болото не расшевелить так просто. Я уповаю только на чудо, что кто-то сверху возмутится достаточно, чтобы проверить результаты, и попытаться нас осрамить.
    — Но тот будет посрамлен сам! — обрадовался я. — Так не ругай меня, что я зову новую бурю! Чем сильнее ей быть, чем более многие нас поддержат, тем мы ближе к цели.
    — Ты слишком много на себя берешь, конвертер, — вдруг прошипел Гаспар, обиженный невниманием. — Только забойщики решают, чему быть, а чему не миновать.
    С этими словами он покинул нас.

    ***

    Я не расстался с мыслью привлечь Грешкина на свою сторону, и потому в час отдыха пренебрег пищей и сном, направившись прямо к шконкам, где располагались лидеры нашей тюрьмы в эмоциональной сфере.
    — Олег. Червлен. Гаспар, — по очереди поприветствовал я всех значимых из присутствующих. Остальные не стоят времени, потраченного на то, чтобы поздороваться, такую тонкость я уже уяснил. Как и везде, здесь есть как фигуры, так и пешки, и слону вроде меня кое-что просто негоже.
    — Здравствуйте, Крепелин, — кивнул Грешкин. Этот бывший гончар, глиномес, не работал с шестнадцати лет, руководствуясь столь веской причиной, как западло, но сохранил крепкие руки, жилистую загорелую шею и казался рабочим человеком до мозга костей.
    — Добрый день, — согласился еще один забойщик, в противовес самому главному, трудолюбивый Червлен. Мне сложно было всегда запомнить его фамилию, только кажется, что она была украинской. Но это и не имело значения — высокий, крупный и неразговорчивый бизнесмен придерживался либерального стиля в общении, когда открывал рот для беседы, а не еды.
    Чех только махнул рукой. Тогда, испросив разрешения, я присел.
    — Мне известно, что вы готовите маляву, — не стал отрицать Грешкин.
    — Я считаю, что много лучше работать не за страх, а за совесть, — согласился я. — И готов это доказать.
    — Внимательно тебя.
    — Вы знаете Тирамису, мою заднюю мысль?
    — Еще бы. Милый такой зверек.
    — Спасибо, Червлен. Тогда вы наверняка заметили, как быстро он вырос.
    — Впечатляюще, — одобрил Олег. — Но…
    — Но чего вы не знаете, — поспешил закончить я, — так это факта, что он уже созрел и способен работать!
    — Ты всего три месяца здесь, Альберт, — покачал головой смотрящий. — Тебе еще рано врать мне так нагло, малыш, это плохо закончится…
    — Испытайте нас! — торжествующе воскликнул я. Они не так глупы, чтобы отрицать очевидное, а мои успехи вещественны.
    — Олег, это меняет дело, — нахмурился Червлен, складывая руки на своей мощной груди.
    — Черта с два! — возразил Гаспар.
    — Ничуть, — поддержал его Грешкин, и вернулся к вежливому обращению: — Даже если вы добились того, о чем заявляете, это уже неспособно повернуть наши планы вспять.
    Я ощутил, как воодушевление сменяется тревогой.
    — О чем вы говорите? Когда наверху узнают, что мы готовы сотрудничать, все изменится…
    — Волки позорные! — разволновался Босиком, и даже затянул было песню: — Жиган-лимон — мальчишка симпатичный! Жиган-лимон, с тобой хочу гулять!..
    — Мы не сотрудничаем с представителями власти, Альберт, — мягко пояснил Грешкин. — Таков наш принцип. Кроме того, у нас есть встречное предложение.
    — Внимательно вас. — Я утратил к беседе всякий интерес, но вежливость не давала разочарованию проявляться слишком явно.
    — Мы поступим, как подобает мужчинам — силой завоюем себе свободу.
    — Сегодня ночью!
    — Тише, Гаспар, не следует раньше времени раскрывать все карты. Ты ведь не поступаешь так за игрой в дурака?
    — Мы играли просто так!
    — Да, конечно. Но что насчет тебя, Альберт? Ты не бродяга, но жестокие времена требуют мягких людей…
    — В качестве смазки!
    Тут я не сдержался и захохотал — Босиком всегда умел поднять мне настроение. Улыбнулся и Грешкин, а после продолжил:
    — Чем нас больше, тем легче защититься от преследования.
    — Неужели вы готовы к силовому конфликту? — задумался я. — Но это безнадежно — ссориться с миром.
    — Мы давно с ним в ссоре, Альберт, даже если ты отказываешься это признавать. И конфликт будет исчерпан только капитуляцией одной из сторон.
    — Я владел шахтой прежде, — вдруг подал голос Червлен. — И мне известно, что тоннели связаны в единую гигантскую сеть. Мы сможем выйти в любом месте Донецкой степи, а после растворится. Я тоже не одобряю насилия, но больше нет сил терять время здесь, нужно действовать. Пойми меня.
    — Как никто! — возразил я. — Моя любовь сейчас в Архангельске, и каждый миг разлуки невыносим. Но пойми меня и ты — ваш путь ведет в тупик. В конце же моего брезжит тусклый свет.
    Мгновение он колебался, или мне показалось, но затем отмел все рукой.
    — Один даю совет: не окажись под ногами, когда мы пойдем к свободе.
    — А тебе желаю суметь вернуться, — только и смог ответить я.

    ***

    Кем бы я был, не предупредив старика об уготованной ему участи? Правильным пацаном, конечно, да только я не он.
    — Я двадцать лет в этом бизнесе, мальчик, — отмахнулся Авторитарий. — Контингент не пойдет на конфронтацию, достаточно знать физику.
    — Почему ее?
    — Все дело в параметрах. Высота стен, площадь степей, скорость пули…
    — У вас нет оружия, фонарик — не защита.
    — У меня нет, — согласился он. — У них есть.
    Он прав быть может — обратным концом камеры наблюдения соединяются с центром слежения в Летающем Месте — но упускает главное:
    — Даже если донецкие будут здесь через час бунта и всех покарают, вас это не спасет.
    -Я не боюсь смерти. Меня беспокоит другое: каждую ночь я слышу звуки, смутные голоса в шахте… Что ты знаешь об этом?
    Приходится смиряться, когда сталкиваешься с принципиальной глупостью, ведь нет ничего крепче и надежнее ее. Даже когда в бок ему воткнется заточка Гаспара, он только подумает: «Так не бывает»! Но жесткого легче развернуть в нужную сторону.
    — Хочу признаться. Это я бываю в шахте по ночам.
    — А тебе известно, что покидать барак после шести запрещено?
    — Еще бы.
    — Тогда ты не удивишься тому, что произойдет дальше?
    — Конечно, нет.
    А чего я, по-твоему, добиваюсь? Так не бросай же меня в терновый куст!

    ***

    Нет места для размышлений лучше карцера. Будучи водворен, я думал не о том, что случится вскоре, но о Летающим Месте, и чуть о любимой.
    Парящий над страной Донецк станет нашим домом, я стал твердо уверен в этом, когда увидел город сквозь стекло полицейского вертолета. Наука рассказывал мне о его истории, но я запомнил всего-ничего: чтобы получить доступ к невероятному пласту угля, нужно было куда-то убрать город-миллионник, центр промышленности, наук и культуры целой области. Решение, найденное благодаря первым задним мыслям, произвело наиболее значительное из существующих чудес света. Вместе со слоем почв, надежно хранящим внутри подземные коммуникации города, Донецк изъяли из поверхности и поместили на низкую орбиту, где он пребывает и ныне под новым именем «Летающе Место», данным ему выходцами из Польши.
    Потеряв в промышленном значении, город приобрел особенное очарование. И об этом я сужу не по рассказам, но исходя из личного впечатления. Ничто не сравнится с тамошними закатами, и рассветы должны быть чудо как хороши в сосредоточии человеческой мощи и разума. Христина должна увидеть его, даже если мне придется положить на это жизнь.
    — Кто-кто в теремочке живет?
    Чью жизнь я бы положил с удовольствием, так это Гаспара Босиком. Его шутки больше не веселят меня, когда он с компанией дружков пришел за жизнью нашего сторожа. Теперь нужно бороться, это значит, что я проиграл на этапе планирования. Все, что мне еще доступно — минимизировать потери.
    Дверь изолятора стала топливом в моем желудке быстрее, чем Авторитария окружили, и я встал перед ним защитой. Здесь только чех и несколько других, оставшихся для меня безымянными. Олег и Червлен ушли, не став марать руки, спасибо и на том.
    — Так не бывает…
    — Так есть, увы.
    — Так будет!
    — Это мы еще посмотрим.
    Свора разразилась смехом того особо толка, который знаком мне с детства. От школьной до гробовой доски, некоторые люди не меняются. Я точно знал, что будет дальше.
    — Ты меня не знаешь, Альберт, а ведь я страшный человек!
    — Есть вещи, которых лучше не знать. Ты относишься к их числу, Гаспар.
    — За такие слова тебе придется ответить.
    Никогда не знаешь, что оскорбит человека с закрытой системой ценностей.
    — Спросить с него по всей строгости! — скомандовал Босиком, и у меня не осталось выбора.
    Чтобы быть забойщиком, нужны крепкие мышцы, а сила делает людей увереннее. Тем хуже для них.
    Удар кирки я поймал зубами, их усиленные кромки легко перекусили металл, огрызок провалился в брюхо, а следом ухнул и враг. Мое тело всегда было больше заводом, чем домом, так что и я привык выжимать из него все, не привязываясь слишком к интерьеру. Спроектированный для переработки угля и каменной массы желудок, челюсти крепче алмазных, и способность выделять электричество, так необходимое задним мыслям, оказались кошмаром для нападающих. Игнорируя всякие повреждения, наносимые их руками, я глотал одного за другим, ощущая, как заполняется резервуар, пока передо мной не остался один Босиком.
    — Ты в кого такой вымахал? — удивился он.
    — Я просто вырос над тобой, — пояснил я.
    ...Авторитарий обратился ко мне с необычной просьбой:
    — На тебе кровь, но ты не умри-ка!
    — Вам бы на себя посмотреть, — ответил я. Старый сторож выглядел при смерти, и как бы не ослабел мой регенерационный потенциал с переходом в конвертеры, я легко преодолею раны, а вот ему может быть не оправиться от потрясения.
    — Я пожил довольно, и не боюсь смерти. С тобой другая ситуация. — Речь его затруднена стала, и я едва разбирал слова между хрипов. — За бунт понесут наказания невиновные, как случается всегда.
    — Если их застанут на месте…
    — Смекаешь. Опасно идти одному, возьми это! — Он сорвал с пояса свой толстый фонарь, я помнил, как упругий столб его света легко проникал сквозь самую густую тьму. — В нем тысяча люмен, этого должно хватить.
    — Вы знаете, куда я пойду?
    — Не держи меня за идиота, конец всегда был предсказуем.
    Мы не прощались, и вбежавший Наука не увидел моих слез.

    ***

    — Босиком допрыгался?
    — Еще как.
    — А Грешкина ты поджаришь так же?
    — Не будь таким, Наука. Нам нужно выйти из этого живыми и с Тирамису, так будет правильно.
    — Но мне бы хотелось отомстить!
    — У тебя нет на это права, — возразил я. — Тебе ничего не сделали.
    — Авторитарий мертв, шахта разграблена, за нами погоня из убийц! — распалился он. — Ты это называешь «ничего»?
    — Так и зову. Они не правы, но и не столь виноваты, чтобы их осудить.
    — Ты просто сумасшедший, Альберт.
    — Поэтому я здесь. Поэтому мы все здесь. По этому поэту, поэту мумий здесь…
    Тирамису заворочался в кольце моих рук. Прежде он спал на всем протяжении пути от выработок вглубь тоннелей. «Тише, тише, кто без крыши», — прошепел я, и зверек смежил веки.
    — Он еще совсем младенчик, — стал причитать Наука. — Как только мы могли надеяться столь слабыми силами что-то доказать?
    — Довольно! — возразил я. — Нам стоит попасть наружу прежде, чем иссякнет свет.
    Мои опасения имели под собой прочную основу: мощью в тысячу люмен фонарь Авторитария расчищал путь во тьме, но с каждой секундой промедления энергия истекала из батарей, и нам нечем было ее восполнить.

    ***

    — Голод — не тетка.
    — Он даже не деверь мне, Наука, но что с того? Надо идти, пока есть сил.
    — Я потому что знаю, что нужно сделать!
    — Внимательно тебя. — За те дни, что мы шли во все тускнеющем свете, пессимизм старого историка обрыд. Так что, я лгал, и даже самый смысл его слов сперва ускользал.
    — …Калорий!
    — Кого съесть?..
    Его взгляд был красноречив.
    — Ты, часом, не забыл, что Тирамису, помимо того, что мой друг, так еще и компьютер? — уточнил я.
    — Он, должно быть, вкусный, — безумец облизнулся.
    — Я не позволю тебе. — Я не сбавил шага, кончиком пальца почесывая заднюю мысль за ухом. Наука не нападет. Пусть это будет так, Господи.
    Толчок в плечо, луч фонаря выписал «З», ударился о стену и разбился на мрак.
    — Продолжай, — пригласил я. Мой взгляд безошибочно отыскал глаза старика — даже если я и ошибся, некому меня поправить. Тирамису в условиях ограниченного питания почти все время спал.
    — Ты же убийца, Альберт! — голос спутника треснул. — Я все о тебе знаю. Ты и твоя чокнутая…
    — Ты просто устал, Наука. Я тебя не виню.
    На пути к шахтам я побывал в странных местах, и видел странных людей, делающих странные вещи. В иных краях умение послать живого человека в нокаут ценят выше, чем острый ум, чистое сердце, или порывы души.
    — Ты просто устал.
    А еще, до того, как встретить свою любовь, я ценил только еду. Найти мясо по запаху не составит для меня никакого труда.

    ***

    — Я много думал в последние дни.
    — Ты сволочь, Альберт. Я тебя убью.
    — …Мы оторвались от погони. Выход в Горловку в трех часах отсюда.
    — И ты молчал?! Чего же мы сидим?
    — Но выход — это не выход.
    — А, понятно: Грешкин поджидает нас! Тогда обойдем их, и пусть ждет до самой смерти.
    — Дело не в этом.
    — Тогда почему ты не даешь мне съесть Тирамису? Почему мы не бежим? Почему ты такой псих?
    — Когда вступаешь в противоборство с миром, Наука, у тебя становится только два выхода. Ты, как историк, должен знать это лучше моего. Можно проиграть миру — так случается чаще всего — или можно попробовать разрушить старый мир, и установить новый, которому ты больше не будешь врагом.
    — Тебе не победить.
    — Я и не собираюсь.
    Я подцепил рычажок, и тысяча люмен высветила весь в грубых сколах камень стены.
    — Ты нашел батарейки?
    — Лучше. Я нашел в себе силы поступить правильно.
    За ночь Тирамису еще подрос, я с удовольствием наблюдал за переливами света на его жесткой шерстке. Что такое проблема морально-этического плана для организма, выращенного, чтобы управлять континентами? Но, в то же время, в этом маленьком теле котенка нет сил, чтобы кого-нибудь чему-нибудь заставить. По мне так — самая чистая форма правления.
    — Я убийца, ты правильно сказал, Наука. Но я не стану бороться с миром, а лучше стану его союзником. Если для этого нужно вернуться и понести наказание…
    Я встал лицом к тоннелю, ведущему к шахтам, Летающему месту, моему с любимой будущему.
    — Я готов.

Поделиться этой страницей