Переней

Тема в разделе 'Александр Сигида', создана пользователем Vilmind, 8 июл 2011.

  1. Vilmind Реальный пластит

    Рассказ по миру "Троецарствие". Написан по мотивам песни группы "Кукрыниксы" - "Солдатская печаль"

    Переней
    Переней гнал коня третий день. Давал вороному отдых, лишь когда багровое солнце пряталось за виднокрай а тучи становились сизыми, темнели, из них быстро уходили последние багровые краски и степь погружалась в ночь. Молодой артанский воин наспех подкреплял силы остатками припасов и ложился спать, чтобы утром, ещё до первых лучей, снова тронуться в путь.
    Его гнала тоска по родному дому. По престарелому отцу, бывшему в молодости таким же лихим воином, учавствовавшем во многих походах и набегах, до того как осесть в чернозёмной, приграничной полосе, среди землепашцев. По матери, чьи печальные глаза провожали сына две весны назад с теплотой и надеждой. По сестренке, которая уже наверняка выросла и стала взрослой девушкой, впору женихам виться. Сердце тянуло Перенея в отчий дом, ставший во сто крат милее после двух долгих вёсен, которые прошли в тяжелейших сражениях с подлыми и трусливыми Куявами. Впрочем, Переней всё чаще ловил себя на мысли, будь они, в самом деле, трусливыми, поход закончился бы гораздо раньше, но все равно, - это подлый народ коварных колдунов и хитрых торговцев, и не должны они осквернять своим существованием лик светлого солнца.
    В поход он уходил юнцом с едва пробивающимся пушком над верхней губой, сейчас же он могучий воин: руки увиты толстыми канатами мышц, грудь будто выкована из бронзы, лицо посуровело, приобрело твердость, а бровь и щёку пересекает тонкий шрам. Чёрные как ночь волосы ниспадают на могучие плечи, что вместе с грудью открыты солнцу как велят артанские обычаи.
    Сухая степь как живая бросается под копыта вороного коня, чувствуя, что сердце её доблестного сына рвётся в родной край. Переней повеселел, когда вдали начали вырастать холмы, пошли участки зелёной сочной травки, так разительно отличающейся от обычных для степи жёстких полусухих трав, которые всеми силами цепляются за жизнь под жарким степным солнцем. Это значит, что осталось немного, скоро покажется неширокая река, и там, в излучине, его деревня, а вокруг золотые пшеничные поля.
    Прошли те времена, когда Артане были только кочевым племенем, за последние столетия все больше артанских мужей стало оседать на благостных чернозёмных землях, преимущественно в приграничных с Куявией территориях. Артания стала славиться своими хлебами, которые идут даже в далёкий Вантит. Но горячая степняцкая кровь все так же кипит в жилах посельчан, молодых парней и взрослых мужей, требует выхода. И всё так же как и сотни лет назад куявская земля время от времени содрогается от грохота копыт многотысячной артанской конницы, вбирающей в себя и молодых и бывалых воинов, и осёдлых землепашцев и кочевников что не признают крыши над головой кроме звёздного купола. Роднит их всех одно – ненависть к проклятым куявам, которая у всех артан впитывается с молоком матери.
    Это был самый крупный поход, с тех времен, когда великий Придон возглавил памятное вторжение, мстя за обман Куявского тцара. Конечно, все же не такой крупный как поход Придона, но и не обычный приграничный набег. Артанское войско вторглось достаточно далеко в земли куявов, захватили несколько городов, а ещё больше взяли в осаду и потребовали богатый откуп. Возвращались с обозами тяжело гружёнными куявским добром – золотом, самоцветами, изящными украшениями и утварью созданной лучшими куявскими мастерами. Волы изнывали от тяжести обозов нагруженных лучшим оружием, выкованным превосходными кузнецами, а веренице обозов заваленных ценными мехами и шкурами небыло конца.
    Переней был бы рад оставить войска ещё на границе, и прямиком понестись к дому - так ближе, земли его деревни приграничные. Но воинская выучка и дисциплина требовали идти до самой Арсы – стольного града артан, пожалуй, единственного настоящего города у степного народа. Там, у стен Арсы, многотысячное войско разбило стан и праздновало великую победу. Всполохам костров в ночи небыло конца, костры уходили до горизонта, и казалось отражают звездный небосвод. Там пировали и делили богатую добычу.
    Переней похлопал притороченный к седлу мешок набитый серебром, ухмыльнулся. Через плече перекинута котомка, в ней платок из дивной ткани которую не могут изготовить даже куявы, привозят из восточного тцарства - для матери, и золотая, украшенная затейливой резьбой заколка – для любимой сестрёнки. Отцу Переней вёз богато украшенный кинжал.
    Холмы стали ближе, конь несётся уже по брюхо в зелёной траве, сок из под копыт брызжет на ноги и бока. Вдали радостно заблестела полоска воды, повеяло речной свежестью. Переней натянул узду заставляя коня замедлится, и неторопливо выехал меж двух холмов к реке. Ниже по течению открылась родная деревня и поля, сердце воина остро кольнуло. Он ожидал увидеть золотые россыпи колосьев, но взгляд упёрся в почерневшие квадраты, тропка меж которых уводит к деревне, да и от той осталось лишь несколько целых домов, всё остальное – обгорелые остовы. Переней скрипнул зубами, желваки на висах страшно вздулись, а костяшки пальцев побелели, сжав повод. Рука непроизвольно дёрнулась к рукояти топора, притороченного за седлом. Переней потемнел как грозовая туча, и в душе начала разливаться тревога.
    Пятки впились в бока коня, вороной коротко ржанул и понёс вдоль реки, меж сожжённых полей пшеницы, к пепелищу деревни. Подъехав ближе, воин разглядел суетящихся сельчан - растаскивают обгорелые брёвна, ищут уцелевшую утварь. Кое-где уже белеют свежие брёвна, люди восстанавливают жилища.
    Одинокого всадника заметили издали, оставили работу, тревожно всматривались. Переней видел, как поворачивают друг к другу головы, переговариваются, наконец признали, от толпы отделилась фигура с седыми развевающимися по ветру волосами но достаточно крепким телом, открытой солнцу грудью, пошла навстречу. Переней проскакал ещё немного, а потом резко остановил коня – тот вздыбил землю копытами, воин соскочил и бросился навстречу бредущему. Он узнал деда Лыдаря идущего к нему, разглядел знакомых в сельчанах, вновь принявшихся за восстановление деревни, но в сердце кольнуло сильнее: почему невидно ни отца, ни матери, ни сестренки? Почему встречает понуро бредущий дед Лыдарь, а не радостная мать или весело бегущая и звонко смеющаяся сестра?
    В животе разросся ледяной ком, когда Переней увидел печальное лицо старика, глаза отводит, но в уголках поблёскивает влага, так не свойственная артанским мужам.
    - Здравствуй Переней, - поприветствовал Лыдарь воина сиплым старческим голосом и попытался улыбнуться. Не получилось, лицо потемнело.
    Переней всё понял. Лишь спросил:
    - Мать? Сестра?
    Старик печально покачал головой.
    У воина подкосились ноги, захотелось плакать, но это недостойно мужчины, тем более артанина. Он лишь понуро опустил голову и плечи, весь поник. Лыдарь медленно подковылял, робко обнял рослого воина, похлопал по плечу.
    - Крепись Переней. Многие погибли, неделя как тризну справили. Пойдём домой. Пойдем. Поживёш у меня… а потом справим тебе дом… не горюй, жизнь продолжится… пойдем.
    Переней дал себя увести. Лишь коротко спросил:
    - Кто?
    - Куявы, знамо кто. Граница то недалече, решили вас перехитрить, пока вы в их земли углублялись. Напали малыми отрядами, соседние деревни тоже пожгли. Но мы им отпор дали, ещё как дали. Секиры пылью уже много лет покрывались, мы всё ещё воины, могём кого хош в землю по ноздри вбить. Если бы подлые куявы не взяли внезапностью, деревня целёхонькой осталась.
    Конь, чувствуя печаль хозяина, уныло побрёл следом.

    В доме Лыдаря, и так небольшом, приютились ещё две семьи погорельцев. Сейчас тут только тетка Улита, да двое ребятишек, смотрящих на Перенея с почтением, как на героя. Дед Лыдарь усадил его за дубовый стол, край столешницы обуглен, видать затронуло пожаром, а Улита засуетилась у печи, принялась выставлять на стол небогатые разносолы, изредка поглядывала сочувствующе на поникшего Перенея смотрящего невидящим взором сквозь стол и, наверное, сквозь земную твердь.
    - Кушанья не богатые, - оправдывался Лыдарь, - зерна тремя деревнями ели наскребли на новый посев, до следующего года хлеба не будет. Но ничего, дичь бьём, рыбы в реке много. Ещё не забыли каково быть артанами - степным народом!
    Старик подмигнул, но Переней и глазом не повел, сидит будто застывший, не моргая, и ничего не слыша. Лыдарь что-то промямлил себе под нос и печально отвёл взгляд.
    Переней сидел не шевелясь до вечера. Начал стягиваться люд, уставший от дневных забот. На воина смотрели печально, отводили взгляды. Ужинали в тишине. За столом места мало, ели кто где пристроится с миской, но Перенея не тревожили.
    Кто-то молвил:
    - Ему бы вина, чтоб разум замутило. Эх, если бы не запрет волхвов на вино…
    Лыдарь отмахнулся. Проговорил:
    - Улита, постели герою, пусть отдыхает.
    Переней молча поднялся, всё с таким же отстранённым, не мигающим взглядом вышел из избы, не пристало настоящему воину ночевать под крышей. Лучшая крыша звездный шатёр над головой. Впрочем, спать Переней не собирался. Горе океаном заполнившее его душу начало поднимать пену обиды, а та стала копиться, превращаясь в ярость. Гнев заставил бурлить кровь, она толчками била в раскалённую голову, требовала мщения.
    Конь отыскался в сарае, его напоили и дали овса, теперь он стоял сытый и довольный, гонял хвостом комаров. На вошедшего хозяина посмотрел печально, разделяя его горе. В углу сарая Переней нашёл свои вещи, их нетронутыми оставили тут. Но воин и не взглянул на них, схватил только лишь секиру. Рассеянный лунный свет, слабо проникающий в низкий сарай, зловеще блеснул на широком лезвии. Подумав, Переней взял котомку с подарками что вёз семье, дабы преумножали злость и не давали ране в сердце затянуться раньше чем свершится месть.
    Когда он выезжал со двора, его окрикнул Лыдарь. Старик печально поглядел в лицо воина, в бушующие яростью, но одновременно и странно спокойные глаза. Вздрогнув, Лыдарь отвел взгляд. Спешно подошёл, сунул пузатый мешок.
    - Тут снедь, кое какая, ехать далеко, а на куявской земле силы тебе понадобятся.
    Переней молча кивнул и дёрнул повод, направляя коня к околице деревни. Лыдарь печально глядел ему в след.

    Двигаясь вдоль речки – притока пограничной реки, Переней к утру выехал к куявским землям. Заря залила небо розовым, солнце выглянуло только краешком и воздух ещё прохладен, над пограничной рекой клубится туман. Трава на том берегу кажется точно такой же, как и на этом, но то уже куявская трава, подло маскирующаяся под родную артанскую, грустно подумал воин. Он пустил коня вдоль воды, выискивая брод. Наконец, найдя место с пологими берегами, Переней потянул узду, заставляя вороного войти в воду. Конь фыркал, вода по утреннему холодна, но как настоящий артанский конь он смело с разбега влетел в реку, подняв кучу брызг и в два счёта перенёс хозяина на другой берег. За спиной Перенея ещё долго стояла радуга в опадающих брызгах.
    Люди стараются селиться у воды, а у пограничной реки много притоков, как с артанской стороны, так и со стороны куявов, и Переней привычно направил коня вдоль воды, надеясь выйти к первому попавшемуся куявскому притоку и двинуться уже вдоль него. Наверняка по дороге попадётся какая-нибудь деревня, а там… Лицо воина стало жестоким, брови сшиблись на переносице, а взгляд стал беспощадным. Тонкая линия шрама налилась кровью и чётко прорисовалась на искажённом гневом лице. Бросило в жар, злоба залила душу, травила сердце. Перед взором мелькали лица родных – суровое, иссеченное старыми шрамами лицо отца, доброе, с заботливым выражением лицо матери и беззаботное личико сестры. Злоба не удержалась внутри, вылилась яростным криком. Конь испуганно прижал уши, тут и там взметнулись из высокой травы испуганные нечеловеческим криком птицы.
    «За что? За что?» - спрашивал себя Переней - «За что, их… За что сестрёнку и мать?». Только подлые куявы могли творит такое зло – убивать невинных женщин и детей, а они все невинны.
    Конь шел неторопливо, Переней покачивался в седле, за осанкой не следит весь погружённый в тоскливые думы. Невидящий взор устремлён в землю перед бредущим конём. Умное животное само повернуло, когда показался приток реки, двинулся вдоль него. К полудню на горизонте показалась рощица, полоска деревьев стала ширится, темнеть, начался настоящий лес. Речка изогнулась вдоль него, обходя корявые буреломы, и конь повез всадника между полосой воды и полосой леса.
    Переней вздрогнул, когда конь вдруг резко остановился. Взгляд воина сфокусировался на оборванце стоящем рядом с мордой коня, его худая, но твердая рука крепко схватила вороного под уздцы. Чуть в стороне стоят ещё пятеро, таких же оборванных, костлявых, с грязными спутанными волосами. В руках дубины, а у одного настоящий меч.
    - Вот дурной, - каркающим голосом произнёс оборванец держащий коня, - прет и не видит куды. Мы его значит зовём, зовём, а он на нас внимания не обращает. Невежественно так!
    Разбойники, стоящие в сторонке громко захохотали. У всех голоса хриплые, неприятные. Переней непонимающе окинул их взглядом, в душе начала закипать отступившая было ярость – они куявы, они повинны в его горе. Ладонь потянулась к рукояти топора, притороченного сбоку.
    Главарь шайки меж тем продолжил, нагло ухмыляясь:
    - Плати за проезд, путник, ежели хочешь с головой на плечах остаться. Хотя с тебя и взять то нечего, в одних портках то едешь, совсем видать обнищал, ну ничего, мы ужо найдем, что с тебя взять… конь вот добрый.
    Разбойники снова заржали, главарь деловито хохотнул и осёкся, вновь подозрительно смерив могучую голую грудь всадника. В глазах вспыхнул ужас понимания, что перед ним артанин, но поздно. Блеснула сталь топора, разбойник отшатнулся, но лезвие отсекло кисть сжимавшую повод. Брызнуло красным. Вопя как свинья на убое, оборванец повалился на спину, глаза стали большими, как блюдца, наполнились ужасом и отчаянием. Его дружки замешкались в нерешимости, незная, нападать ли, или же спасаться в лесу. Переней налетел как ураган, лезвие топора страшно блеснуло, за ним рассыпался веер красных брызг. Ближайший разбойник, тот который с мечём, вскрикнул и отшатнулся, его грудь перечертила страшная рана: в багровом мелькнул сахарно белым срез разрубленных рёбер, в миг окрасился кровью. Переней одним движением развернул коня и рубанул другого оборванца, снеся ему полчерепа.
    Трое оставшихся попутались атаковать: один замахнулся дубиной но артанский топор развалил его тело напополам, сизые внутренности раскатало по земле, заливая красной кровью. Второй успел ударить, целясь по ногам коню, но дерево сухо щёлкнуло – лезвие топора обрушилось сверху, отбивая летящий конец дубины к земле. В одно движение, вскидывая топор после удара, артанин снизу вверх ударил обухом в челюсть. Нападавшего подбросило вверх и отшвырнуло, его тело упало с размолотой вдрызг челюстью и неестественно сильно задранной головой. Последний бросился бежать, спасительный лес, из которого ватага и вышла, совсем рядом. В два прыжка конь догнал убегающего, а тяжёлое лезвие мощно опустилось на голову. Беднягу отшвырнуло против направления движения, за разрубленной головой потянулся ворох красных капель.
    Переней огляделся бешеным взором, хотелось рубить ещё и ещё, разваливать головы напополам, оставлять от тел кровавые ошмётки. Но сколько бы он ни рубил проклятых куявов, будь то разбойники или хоть сам тцар, душа не найдёт покой, понял он. Только древний принцип «око за око, зуб за зуб» может помочь. Нужно отнять то, что отняли у него, нужно искать деревню.
    Поворотив коня снова по направлению вдоль реки, он вдруг заметил краем глаза шевеление: главарь шайки, лёжа в высокой траве и держась за изувеченную конечность мелко трясся. Выпученные глаза с ужасом смотрят на сына степей. На лице страх, но и кое-что ещё: ненависть и лютая злоба.
    - Артанский выродок, - прошипел он, всхлипывая, - чтоб вы провалились к Ящеру. Разграбили Куявию, голод навели войной, посиротили детишек…
    Переней грозно двинулся к разбойнику, восседая на коне навис над ним как скала. Тот ещё больше выпучил глаза, попытался отползти, суча в траве ногами. В нём боролись прирождённая куявская трусость и невесть откуда взявшаяся смелость, замешанная на ненависти к извечному врагу, что пронёсся по Куявии как пожар, оставив за собой лишь пепел да плач женщин и детей, а ещё сожженные поля и пустые хлева, где раньше был скот. Врагу, принёсшему простому народу голод, заставивший этого оборванца, возможно бывшего крестьянина стать разбойником.
    - Посиротили детишек… - повторил Переней слова куява, - вы и детишек не пощадили.
    Твёрдая рука взмахнула топором, разбойник попытался закрыться целой рукой, но острая, тяжёлая сталь рассекла её как ореховый прутик и чавкнув застряла в черепе. Переней потянул оружие, на страшном лезвии в сгустках крови налипли волосы. Лихо перекинув ногу через шею коня он спрыгнул, брезгливо вытер топор о рубище убитого.

    И снова он ехал не видя ничего вокруг, перед взором всплывали картинки в которых живые отец, мать и сестра встречают его, вернувшегося из похода. Отец хлопает по плечу, гордясь доблестным сыном – настоящим артанином, мать радостно обнимает, сестрёнка, счастливо визжа, бросается ему на шею. А он достаёт из сумы подарки, тоже гордый и счастливый…
    Сама собой откуда-то взялась тропинка, вытоптанная среди высокой травы, расширилась, превратилась в неширокую дорогу – верный признак, что скоро будет деревня или весь. Вдоль дороги растут высокие деревья, раскидистые ветви дают хорошую тень. Переней начал замечать, что на ветвях стали попадаться повешенные – тощие изуродованные тела висят как стручки, а над ними кружит воронье, садится на плечи, клюёт уже пустые глазницы. Тела стали попадаться чаще, появился отвратительный запах разложившейся мертвечины. Появились трупы пригвожденные стрелами к стволам деревьев. Всё ясно - артанский отряд славно повеселился во время набега.
    Но Переней замечал это всё лишь краем глаза, погружённые в свои иллюзии. И когда стали попадаться холмы, так разительно похожие на холмы близ его родной деревни, он не сразу понял реальность это или фантазии. Дивясь сходству, он двинул пятками коня, тот пошёл рысью. Холмы расступились, открыв искрящуюся в солнечных лучах полоску речной глади. Свежесть чуть прогнала запах разлагающейся плоти, ещё доносящийся от оставленных за спиной деревьев.
    Всадник хмуро окинул взглядом открывшиеся поля, такие же выжженные как его родные, и такую же деревушку, полувыжженную, с суетящимися вокруг обгорелых остовов хат крестьянами. Переней спешился, и повел коня за холм, нельзя чтобы его увидели, нужно отсидеться до темна, а потом он поквитается за своих близких.

    Когда солнце полностью ушло за виднокрай а небо украсили россыпи звёзд, Переней, оставил коня сонно жевать травку – без хозяина не уйдёт и чужому не дастся, обогнул холм и под покровом темноту двинулся к деревне. Луна – солнце упырей, вурдалаков и прочей нежити, бледно освещает реку, натыканные в излучине хатки с соломенными крышами – те что уцелели после артанского набега, и пожжённые поля. Где-то заухал филин, ему вторил волчий вой – во время войн и раздоров волков откуда-то берётся тьма тьмущая, жиреют на человеческих останках, набравшись смелости нагло вторгаются в деревни и веси, вырезают мало-мальски оставшийся скот, а то и на людей нападают, скребутся в двери и запертые ставни. Но тут ещё не настолько обнаглели, держатся пока леса.
    Переней прокрался к околице, затаился у плетня крайней избы. Ставни закрыты, тяжёлые металлические полосы перечерчивают их наискось, но в щели толщиной с палец пробивается тусклый желтый свет лучины. Тихо, как кошка, Переней перемахнул плетень и прокрался к окну, прильнул глазом к щели. Лицо сделалось хищным и жестоким, глаза сузились. В хате, за неказистым столом из грубо отесанных досок сидят дед, бабка и молодая девушка, почти ещё девчонка. Сердце Перенея затрепетало, предчувствуя скорую расплату куявов за причинённое ему горе. Он крепче сжал рукоять топора и, чуть пригибаясь, как ночной тать, двинулся вдоль бревенчатой стены к дверям.
    Дверь распахнулась под его плечом как под ударом тарана, хлопнула о стену. От толстого, деревянного засова остались две половинки. В сенях темно, из комнаты послышались шорохи. Выглянула старуха, лицо в морщинах, волосы седые, спутанные. Старуха взглянула на артанина и на лице заиграла улыбка.
    - Вернулся, сынок, родимый, - забубнила она и, протянув ладони, двинулась к Перенею.
    Тот опешил, отшатнулся от блаженной старухи. Из дверного проема выглянуло девичье личико, болезненно бледное, угловатое. Глаза на пол лица, карие, хотя в полумраке сеней толком и не разглядишь. На артанина смотрит испуганно. Старуха продолжала тянуть руки к Перенею, что-то бормоча, девушка выскочила, обхватила её за плечи и попыталась увести. Переней поразился её худобе. Простое льняное платьице мешковато висит на тонкой фигурке, однако перехваченное в поясе лентой чётко очерчивает выступающие рёбра.
    - Она сына ждёт - пролепетала девушка, пугливо глядя воину в лицо, - но брата убили, а мама помешалась разумом, в тот день как мы весть получили… и теперь вот всё ждет.
    Переней грубо отпихнул их. Что это за подлая страна, в которой врага встречают женщины? В Артании старик бы уже бросился на вторгшегося врага. Могучая фигура двинулась сквозь сени в избу, и замерла в проёме. Седой как лунь старик с реденькой бородёнкой, сидит за столом и смотрит куда-то в сторону от двери, в пустую стену, будто не замечая воина с топором в руке. В тусклом свете лучины Переней не сразу понял, что старик слеп – глазные яблоки белые как очищенное варёное яйцо, а от глаз к вискам тянутся несколько шрамов.
    - Кто там? – прокряхтел старик тревожно, - Марьяна, кто там? Веди мать сюда.
    Марьяна и мать проскочили за спиной Перенея в комнату. Марьяна прижала мать к себе, что с её хрупкостью было сложно, и вжалась в угол избы, слева от страшного воина, которому непонятно что нужно. Переней кинул взгляд на женщину, она всё ещё пыталась тянуть к нему руки, бормоча ласковые слова, но Марьяна держала. Женщина, показавшаяся поначалу старухой, на самом деле не так уж и стара, видно горе сделало её такой – выбелило волосы да покрыло лицо морщинами. Старик скорее всего её отец, дед Марьяны, подумалось Перенею.
    - Поквитаться пришёл, - сказал он ровным бесцветным голосом.
    Старик вздрогнул, повернул лицо на звук голоса, а Марьяна сильнее вжалась в угол, пальцы посинели, стискивая мать.
    - За что же с нами квитаться? – удивился старик.
    - Отберу то, что у меня отобрали ваши подлые воины, - яростно прошипел Переней, глаза его налились кровью.
    Старик ахнул:
    - Артанин?
    Глаза девушки стали размером с плошки, её мелко затрясло от ужаса.
    Переней бросил на неё взгляд, и перед внутренним взором возникло лицо сестрёнки, такое же испуганное. Он стиснул рукоять топора до побеления костяшек, рука затряслась, от уголков глаз ппролегли скупые мокрые полоски – позор для артанского воина. Он оглядел деда, женщину и девчонку, такую бледную и тощую от голода, принесённого войной, сердце стиснуло будто кузнечными клещами. Оглядел бедное убранство комнаты, пустую деревянную миску на столе и три ложки, торчащие из неё – похлебка наверняка не гуще колодезной воды, и такая же по сытости. А откуда взять сытнее, если единственный кормилец не вернулся с войны, и никогда не вернётся.
    На него смотрели молча, ожидая своей участи. Артанин вдруг швырнул топор в угол избы, между печью и бревенчатой стеной, развернулся и унёсся прочь, на улицу. Дед недоумённо покачал головой, а Марьяна отлипла от стены и выпустила мать. Слёзы хлынули из её глаз как водопады. Её всё ещё трясло, артан видела, страшных и жестоких. Видела, как жгли село, убивали мужчин, насиловали женщин на трупах их мужей и отцов. Лес тогда спас их - её, мать, деда и других сельчан, страшные дикари не стали лезть между деревьями, громко свистя и гикая, унеслись дальше. Но война кончилась, и Марьяна не понимала, зачем пришёл этот страшный артанин, что ему нужно. Не понимала и задыхалась от ужаса. Упокоившись, она рискнула выглянуть в сени и тут же отшатнулась, снова вжалась в угол. Огромный воин вновь влетел в избу, в руках зажат мешок.
    Переней шагнул к столу, деловито придвинул один из двух свободных табуретов, на третьем сидит дед - беспокойно крутит головой, вслушивается, пытаясь понять, что происходит. Воин опустился на табурет и принялся развязывать котомку с едой, что передал Лыдарь в дорогу, и к которой он так и не притронулся за время пути.
    Вытаскивая и кладя на стол ломти сыра, тушки печёной птицы, Переней взглянул на испуганную Марьяну, дружелюбно подмигнул. Тепло посмотрел на старика и сочувствующе на женщину всё так же тянущую к нему руки. Вздохнув, Переней проговорил:
    - Я вернулся с войны, мама. Я вернулся.

    Александр Сигида
    размещено под лицензией CC-BY-SA 3.0
  2. Знак Administrator

    Концовку толком не смог раскрыть, Вилминд. Нужно примерно одинаковыми отрезками разматывать события. Слишком быстро он перестроился в общем. А так, весьма ))
  3. Atlas Генератор антиматерии

  4. Vilmind Реальный пластит

    И всё то вы знаете, Атлас )) Я начинаю подозревать, что вы сетевой искусственный интеллект ))

Поделиться этой страницей