Мертворожденные

Тема в разделе '3 Группа', создана пользователем Знак, 2 фев 2013.

  1. Знак Administrator

    Мертворожденные

    Отчий дом Дима увидел издалека, стоило трамваксу, гремя сцепками, вынырнуть из сумрака туннеля на солнечный свет.
    Дом был старым. Он стоял на перекрестке улиц Московской и Комсомольской, возвышаясь над тополями сквера, словно обелиск четырем поколениям своих жильцов. По прихоти градоустроителей дому был присвоен двойной номер. По улице памяти несуществующей молодежной организации он числился за номером 18/2, а со стороны улицы имени бывшей столицы гордо нес на беленом кирпиче кладки табличку с тремя единицами на ней.
    Здесь, в квартире номер пятьдесят три на четвертом этаже третьего подъезда (окнами на Московскую) Дима провел всю свою жизнь — до самой армии.
    Выходя из туннеля под Кольцевой, трамваксные пути проходили по Московской парой сдвоенных нитей тусклого серебра, утопленных в брусчатке мостовой. Исторический центр Новомосковска стойко держал осаду наступающих из-за Кольцевой деловых кварталов. Исполины из бетонных балок и зеркального стекла заглядывали в спокойное течение жизни на тихих старинных улочках, перегибая свои долговязые тела через багрец и золото крон окружного парка. В их тонированных стенах отражалась голубизна сентябрьского неба и пестрые вороха листвы на дубах и кленах аллей, протянувшихся вдоль парковых прудов.
    Дима спросил у майора разрешения проехать лишнюю остановку лишь для того, чтобы полюбоваться отчим домом сквозь трамваксное окно. Майор не возражал. Коротко, как на плацу, лязгнул динамиком, и только. Было в этом лязге что-то одобрительное, и Дима благодарно кивнул, глядя в бесстрастные плошки фотоумножителей там, где у майора когда-то были глаза.
    Весь облик майора вызывал в Диме бурю противоречивых чувств.
    Майор был из офицеров старой еще закалки. Такие, как он, фанатично преданы своему делу, и какие-то пустяки, вроде увечий и смерти, не способны помешать им служить Отечеству верой и правдой.
    Дима же демобилизовался, как и любой призывник в наше время — то есть посмертно. То есть ему не по наслшке было известно, каково это — умирать и умереть. А потому и сейчас, по прошествии всех этих месяцев, он по-прежнему робел перед профессиональными военными.
    Робеть было от чего.
    Больше всего майор напоминал робота — большого железного робота из старинных фильмов. Даже сейчас, когда необходимость произвести наилучшее впечатление на мирных жителей городов и весей, удаленных от зон военных действий, вынудила майора привести свой вид в соответствие с уставными требованиями к парадной форме, он выглядел по-прежнему внушительно — если не сказать устрашающе.
    Хроммолибденовый корсет, украшенный цветной мозаикой орденских планок, превращал без малого двухметровую фигуру майора в изваяние средневекового рыцаря. Сходство дополняли пластины активной экзоброни с буграми сервоприводов там, где раньше были суставы. В солнечных лучах ослепительно сиял, словно рыцарский шлем «жабья голова», купол черепной коробки, под трехсантиметровой толщей которой оставалось то немногое, что отличало киборгизированных провоинов от биомехов спецназа - человеческий мозг, плавающий в противоударном геле вперемешку с питательным бульоном из аминокислот, нейромедиаторов и энергетиков.
    У Димы еще свежи были воспоминания, в которых майор выглядел совершенно не так, без всего этого вычурного блеска и лоска, основной задачей которого было пустить пыль в глаза штатским. Сам Дима считал это излишеством. К военным и без того относились с привычными подобострастием и страхом — а как еще должны относиться обыватели к гарантам свободы и независимости Родины? К тем, из числа кого вышли и на плечах благодарных избирателей Отцы-благодетели? К тем, под началом которых ежедневно отдавали Родине самый главный долг все новые и новые ее дети — поколение за поколением?
    Только так, и никак иначе.
    Кроме того, недавно демобилизовавшемуся Диме очень льстило то, что его сопровождает домой для встречи с семьей столь ослепительно выглядящий офицер. Он представил себе лица родных и тихонько рассмеялся от удовольствия.
    Трамвакс деликатно звякнул колокольчиком и сделал остановку. Дима поднялся из кресла у окна, в которое уселся не потому, что устал — а лишь потому, что пытался заново нащупать в обновленном себе свои старые привычки и очень расстраивался, когда подсознание и тело не реагировали на обстановку и события так, как ему представлялось.
    Майор простоял всю дорогу в проходе трамваксного вагона рядом с диминым креслом.
    Не шелохнулся даже.
    Железный человек, одно слово.

    ***
    В памяти недавнего рядового-срочника майор выглядел по-настоящему страшно. Опаленная жидким пламенем огнеметного дота туша, покрытая с ног до макушки жирной копотью сгоревшей плоти, увешанная разнокалиберным и абсолютно смертоносным оружием, орала на них, приникших к сырой от прошедшего дождя земле на окраине городка, который еще недавно был своим, а теперь сделался в одночасье форпостом вражеских сил. Пинками, матом и угрозой расправы майор поднимал из грязи растерявшихся бойцов и вел их на штурм под кинжальным огнем врага, засевшего в развалинах пятиэтажек.
    Дима помнил, как падали в грязь и больше уже не поднимались его товарищи по казарме, как разлетались грязно-алыми ошметками те, кто угодил под разрывы мин и гранат, помнил, как сам он бежал вперед от укрытия к укрытию, ловя в прицел мелькавшие в оконных проемах неясные фигурки в разношерстном камуфляже, помнил, как плавно, словно на стрельбище, давил на спуск, снимая одного за другим тех, кто стрелял в него.
    Потом он понял, что враг, которого он так старательно выцеливает в окне верхнего этажа, сам целится в этот момент в него. Испугаться он не успел — почувствовал, как плавно пошел спусковой крючок под пальцем, а потом мир в прицеле для него вдруг исчез. А рядовой Дмитрий Коростелев исчез для мира — но только на время, а не навсегда.
    Когда полмесяца спустя он открыл уцелевший глаз в боксе регионального некроцентра, первой мыслью, мелькнувшей в застывшем после экстренной заморозки мозге, была такая: вот и дембель.
    Глаз ему, конечно же, починили. Не восстановили, нет — процедура была не только очень уж дорогостоящей, но и в условиях стандартного некрологического блока попросту неосуществимой. Такие дефекты лечат потом уже на гражданке, поработав как следует на благо Родины и подкопив достаточное количество трудобудней сверх положенного каждому гражданину соцминимума. Военные же медики ограничились тем, что сложили димин череп из осколков кости и керамлитовых заплат, подлатали комками нервной наноплоти поврежденное полушарие мозга и вставили в собранную по кусочкам орбиту простейший биоэлектронный глаз.
    Глаз был простой — позволял различать свет-тьму и видеть картинку с силуэтами предметов. Такими оснащаются в стандартной комплектации дворники-кибермехи или рабомодифицированные асоциалы из числа тех, которых когда-то просто сажали в лагеря и тюрьмы, а теперь используют во благо Родины с немалой для нее пользой. После того, как полвека назад к власти пришли — совершенно законным, демократическим путем, выиграв всенародные и всеобщие выборы - Отцы-благодетели из числа военных, основной ресурс Родины уже не растрачивался столь расточительно и попусту.
    Для страны был важен каждый ее гражданин. Сознательность поощрялась бонусами трудобудней, несознательность исправлялась рабомодифицированием.
    Пользу Родине приносили все, независимо от их желаний. Впрочем, Дима так и не смог понять, как можно жить в стране и не желать всей душой для нее покоя и процветания. Но, возможно, тут сказывалось то, что он был молодым человеком из хорошей, абсолютно лояльной семьи, и служение Отечеству воспринимал как свой гражданский долг — пусть даже гражданином он и становился, лишь только этот долг полностью отдав.
    А вернее, искупив собственной кровью антиобщественный проступок - грех своего несознательного, безмозглого, асоциального появления на свет.
    Государству, равно как и самим Отцам-благодетелям, важен был каждый рожденный в Отчизне человек.
    Но было одно «но». Право стать гражданином своей страны ее жители не получали по факту рождения. Его, вместе со всеми прилагающимися к нему правами, свободами и обязанностями, можно было лишь заслужить, показав и доказав свою готовность умереть за Родину.
    Гражданами не рождались.
    Ими умирали.
    И воскресали вновь.
    ***
    Знать, что никогда не покинешь срочную службу в армии живым — это одно. Когда тебя с детства готовят к этому, то бояться подобного исхода даже и не начинаешь. Таковы правила — и ты знаешь, что не выйдешь из игры иным путем. А вот реально дембельнуться «по состоянию здоровья» - совсем другое. Даже месяцы реабилитации в некропсихиатрическом санатории не смогли подготовить его к встрече с реальностью вот так — лицом к лицу. Тем более, что лицо это было лицом любимой женщины.
    Заведомая обреченность действует на воинский дух похлеще любого впитанного с материнским молоком заморского бусидо — укрепляет его так, что будь здоров. Сложно воевать с противником, армия которого состоит из потенциальных и подготовленных к этому смертников. Все соседи Отечества давно поняли это — а поскольку решиться на ядерный удар ни одна из современных демократий так и не рискнула, полностью осознавая самоубийственность подобного шага, то крупных конфликтов не случалось вот уже полстолетия.
    Хуже дело обстояло с периферийными сепаратистами и религиозными фанатиками — опять-таки из периферийных зон. Те с одержимостью сумасшедших продолжали грызть подбрющье великой державы, надеясь вырвать кусок побольше. Туда, в вяло попыхивающее негасимым пламенем противоречий горнило вечной вялотекущей войны, и бросали недавних призывников — как положено, после полугода учебки.
    Димин призыв ждала подобная же участь — с той лишь разницей, что усмирять им пришлось новопровозглашенную Булгарскую республику в самом сердце родной страны. Было странно, страшно и неприятно силой восстанавливать порядок, возвращая своим же соотечественникам их гражданские права, от которых они по неясным - для Димы, во всяком случае — причинам отказались.
    Шутка ли — на ровном месте, после трех поколений преданного служения Родине, в головах жителей района вдруг откуда ни возьмись вспыхнула губительным огнем яростная ненависть к стране, вскормившей их и воспитавшей, стране, которая дала им образование и возможность стать ее полноправным гражданином! И подверженной этой заразе оказалась именно молодежь практически одного с Димой возраста — те, кто должен был со дня на день пойти под призыв...но не пошел, обманув доверие своего народа и Отцов, а также те, кто должен был дожидаться их возвращения.
    Предыдущие три поколения остались лояльны Отчизне, по мере сил и возможностей содействовали подавлению мятежа и пуще всех жаждали справедливого наказания для своих нерадивых отпрысков.
    Диме приходилось слышать, как мятежное население освобожденных армией сел и поселков — из тех, кто не раскаялся и попадал не под дарованное милостивыми Отцами прощение с последующими незамедлительной некротизацией и немедленным оживлением для женщин, срочной армейской службой для мужчин и обязательным получением гражданства для тех и других, а отправлялся на принудительную рабомодификацию с полным понижением в правах — поносило на чем стоит свет и страну, и управление ею, и самих Отцов. Последнее в глазах Димы было совершеннейшим кощунством.
    «Граждане Отчизны — опора Отцов-благодетелей в их нелегком деле управления государством. Служение Родине — почетная обязанность каждого жителя страны и его почетный же долг. Только вместе мы сможем выстоять в это непростое для всех нас время. Год от года граждан становится все больше, и тем крепче устои нашей великой Родины. Наша стабильность зиждется на плечах вот уже четвертого поколения лояльных граждан. Граждане! Именно ваш выбор определяет, кому управлять нашим государством. Отцы-благодетели благодарят вас за поддержку. Вместе мы — сила!»
    Это выступление по мультивизионной сети Дима запомнил почти наизусть еще в выпускном классе школы. Запомнил торжественно-суровые лица Отцов, запомнил ликование толп на избирательных участках, где вот уже на протяжении жизни как минимум двух поколений члены правительства избирались единогласно.
    А разве может быть иначе?
    Конечно же, нет
    ***
    Всю дорогу от трамваксной остановки до родного подъезда Дима шел, щуря уцелевший глаз на солнце и наслаждаясь тишиной. Несмотря на предвечерний час, на улицах было немноголюдно. Вернувшись с работы, граждане спешили к мультивизионным приемникам, собираясь вокруг них целыми семьями. Из приоткрытых окон доносились уверенные голоса дикторов, рапортующих трудовому народу, гражданам и кандидатам в граждане о новых достижениях во всех сферах жизни страны.
    Майор молча вышагивал рядом, четко впечатывая подошвы силовых ботинок брони в асфальт тротуара. Дима же совсем не по-военному, не по уставу загребал носками кирзачей палые листья, пытаясь заодно вспомнит, как пахнет осенней прелью в парке. Запахов он не различал. Ни один гражданин не мог похвастать восстановлением этого таланта после процедуры.
    «Жизнь после смерти бесконечна. Путь наш в посмертии долог, но что-то мы непременно теряем на этом пути,» - говорил один из разработчиков процедуры ревитализации почти столетие назад. Диме с детства очень хорошо запомнилась эта фраза.
    Что ж, всегда чем-то приходится жертвовать. К этому Дима, как и всякий сознательный гражданин, привык давным-давно.
    Шаги майора гулко раскатились эхом в лестничном колодце. Замерев на мгновение у обитой дермантином с потускневшими от времени шляпками обойных гвоздей, майор критическим взглядом скользнул по вмиг подтянувшейся фигуре бывшего теперь уже подчиненного от скрытой под кепи макушки до подошв начищенных до блеска кирзовых сапог.
    Дима невольно прищелкнул каблуками, отставил локти и приподнял подбородок.
    Майор одобрительно скрежетнул вокодером и утопил кнопку звонка в дверном косяке. Где-то внутри знакомо зазвенел колокольчик.
    Дима попытался сглотнуть, но не смог. Слюнные железы не работали — процедура оживления, изрядно подешевев за столетие существования, существенно же и упростилась. Окруженное кольцом врагов государство не могло позволить себе роскоши полноценной ревитализации всех клеток и органов тел своих новоиспеченных граждан, ограничивая восстановление лишь жизненно необходимыми в посмертии системами.
    Дверь открыл отец. Майор грохотнул подковами бутс и отдал честь. Отец рефлекторно вытянулся по струнке и потянулся было рукой к непокрытой голове, но вовремя спохватился и ответил на железное рукопожатие офицера.
    Потом запоздало пригласил их в квартиру.
    Они ждали его возвращения в гостиной — все вместе. Вся большая семья из четырех поколений бессмертных. Прадед, дед, родной брат деда, трое сыновей у первого и двое — у второго, сыновья сыновей, его братья... Пятнадцать мужчин.
    Молодых.
    Всем — от восемнадцати до двадцати.
    Навсегда.
    Женщины, их жены. Женщин меньше. И каждая — куда старше своего мужчины. Жены прадеда и дедов давно умерли и похоронены с положенными почестями на городском кладбище. Они — матери граждан. Сами же гражданами стать не захотели, не успели...или не смогли.
    Даже у матерей героев может взыграть в душе малодушие.
    А может...
    Может, из великой любви их мужья предпочли, чтобы их возлюбленные не получили гражданства вместе с вечной жизнью?
    Бред. Нет, точно бред. У Димы это в голове не укладывалось. Раньше как-то не задумывался, а сейчас вот разом накатило. Он заставил себя перестать думать о запретном, сосредоточившись на радушных объятьях и поцелуях.
    Майор обратился к семье с приличествующей случаю торжественной речью, поздравив всех с возвращением бойца и выразив благодарность от командования округа и правительства за правильное воспитание отпрыска.
    Вручил Диме паспорт, пожал руку и, приложившись напоследок к поднесенной прадедом Тихоном лейденской мегабанке, козырнул и был таков. Только железное эхо прогрохотало по лестнице, разнеслось по двору и пропало в шорохе облетающих тополиных крон.
    Накрыли стол, под завязку накачав Диму («Изголодался, поди, в своей казарме-то, а, сынок?») энергией из свежепротянутой — подарок мэрии семье ветерана! - выделенки-прямоточки, гнавшей чистейший, неразведенный по отводам поток с самой Новомосковской ГРЭС. Подкрепившись, повеселели и пустились в разговоры, по десятому разу пересказывая друг другу слышанные тысячу уже раз истории.
    Дима осоловел, заскучал и отправился бродить по знакомым комнатам. Услышав звонок в дверь, пошел открывать.
    На пороге стояла Юлька. Такая, какой он ее запомнил при прощании в военкомате год назад.
    Очень красивая.
    - Димочка, милый, - сказала Юлька. - Я хочу ребенка. Очень хочу. Ребенка. От тебя.
    Дима опешил. К этому разговору он готовился давно — с того самого момента, когда попал в армию, оставив на гражданке любимую девушку, которая обещала дождаться его, как обещают своим возлюбленным все без исключения девушки на свете. Вот только дожидаются далеко не все — даже теперь, когда домой возвращаются все. Все — без исключения.
    Юлька дождалась.
    Проблема была в том, что все его родственники по мужской линии успели зачать детей до... До получения гражданства.
    Дима не успел.
    Как известно, от брака оживленного с живым дети не родятся. Ну, не положены гражданам ВСЕ реабилитационные процедуры.
    Но общего знаменателя достигнуть вполне возможно — единственно верным путем.
    - Ты правда этого хочешь? - спросил Дима.
    Юлька кивнула. Улыбнулась — и заплакала от радости и счастья. А потом кинулась ему на шею.
    Свадьбу сыграли скоро, не откладывая — к чему ждать, когда чувства у молодых успокоятся? А вдруг передумают еще, и не получит Отчизна новых граждан своевременно...
    Но не передумали, нет.
    Сходили в некроклинику по месту жительства, сдали все положенные анализы, тесты и пробы прошли. Получили благословение от властей. Отцы-благодетели прислали с рабомодифицированным курьером из бывших преступников гарантийное письмо — и мать, и родившийся ребенок сразу получал гражданство. Жертва со стороны родителей сомнению не подлежала, и подобное чувство высокой гражданской ответственности следовало всячески поощрять — что власти и делали.
    Отгуляли свадьбу. Чин-чинарем, как у людей. Живым — шампанское вино, оживленным — ватты с джоулями, но все в меру, без излишеств. Марку держать надо. Как-никак, а четыре поколения безупречного служения Родине.
    В первую брачную ночь оставили молодых одних.
    - Ты готова?- спросил Дима, когда Юлька — теперь жена! Жена! - переступила стройными ногами в белых чулочках через сброшенное платье.
    - Конечно, любимый мой, - сказала Юлька, целуя его горячими губами. Глаза у нее горели рыжим огнем осени. Потом запрокинула голову, подставляя горло. Улыбнулась. Прикрыла веки.
    Дима долгую минуту, припав ухом к упругой груди, слушал, как бьется, спокойно и ровно, юлькино сердце, и как никогда отчетливо ощущал могильную пустоту в груди собственной.
    Потом взял юлькину лебединую шею в свои ладони.
    Сдавил.
    Держал до тех пор, пока не перестало вздрагивать роскошное тело.
    Уложил на кровать.
    Позвонил в некротложку.
    Проводил черный мешок на молнии, погруженный на каталку до мобиля с черным крестом на борту.
    До одури насосался электричества из выделенки. Никто и слова ему не сказал.
    Наутро хлопнул дверью, коротко прогремел по лестнице сапогами и вышел в первый день своей настоящей взрослой жизни..

    ***
    Год спустя пронзительно-голубое сентябрьское небо все так же отражалось в лужах на дорожках старого парка. Ветерок гнал желтые и алые кораблики опавших листьев среди утонувших в пруду облаков, шелестел листвой древних деревьев, развевал волосы спешивших по своим делам прохожих.
    У Димы сегодня был выходной, и они гуляли всей семьей по аллеям парка, в четыре руки толкая перед собой коляску. Юлька по случаю наступления осени щеголяла в сверхизящном демисезонном пальто охряного цвета, которое удивительно ей шло, подчеркивая злато-карие глаза под каштановой челкой. Николай Дмитриевич, трех с половиной месяцев от роду, размахивал ручонками, стараясь дотянуться до гирлянды погремушек, дразняще раскачивавшихся перед самым его лицом. Наконец малышу это удалось, и, сорвав с пружинки одного из разноцветных клоунов, Коленька одним махом отксил ему голову и с аппетитом захрустел пластмассой.
    - Ну вот опять! - всплеснула руками Юлька и полезла отнимать у «охотника» его добычу. - Опять все губы да десны поранит...
    - Не переживай, - улыбнулся Дима. - Просто голодный он, кормить пора. А губы, десны... Как говорится, до свадьбы заживет. Видишь, крови же нет.
    Юлька посмотрела на него как-то странно, потом тряхнула головой, словно гоня прочь наваждение.
    - Да, верно, любимый, - сказала она. - Конечно же, заживет. И непременно — до свадьбы.
    - Что же мы будем делать? - спросила Юлька.
    - Жить, - ответил Дима.
    - Жить, - эхом отозвалась Юлька. - Как все у тебя просто получается...
    Губу она, разумеется, закусила, чтобы не расплакаться. Глаза у нее были совершенно сухие. Выцветшие и словно подернутые паутинкой, но все равно очень и очень красивые. Глаза любимой женщины. Самые красивые из всех, что доводилось видеть Диме.
    - Так оно и есть, - сказал он, накрывая ладонь жены своей. - От нас самих в этой жизни зависит не так уж и много. Но если каждый будет заниматься своим делом, и делать это хорошо, то рано или поздно все изменится к лучшему. Мое дело — работать на комбинате, твое — растить нашего сына.
    - Растить?
    - Делать все, что положено, даже если на самом деле он и не растет, потому что..
    Дима запнулся.
    - Договаривай, чего уж, - невесело усмехнулась Юлька. - Потому что он неживой?
    Дима удержался от того, чтобы досадливо поморщиться. Наоборот — улыбнулся в ответ, только открыто, искренне.
    - Ну конечно же нет, милая. Я этого даже и в виду не имел. Мы — ты, я, Коленька — живые, независимо от того, бьется у нас в груди сердце или молчит, ожидая своего часа. Этот час непременно наступит — нам нужно только набраться терпения. Наука тоже не стоит на месте, и у нас нет повода сомневаться в добросовестности тех, кто двигает ее вперед. Они что-нибудь придумают. Все изменится, рано или поздно, так или иначе. Надо только ждать — и жить.
    - Ты и правда в это веришь, - негромко, скорее для себя, чем для мужа, сказала Юлька.
    - Конечно, - удивился Дима. - А разве может быть иначе? Верю, надеюсь и жду. Ведь самое плохое и страшное с нами уже случилось, и теперь все, что бы ни произошло в нашей жизни, будет менять ее только к лучшему. Разве не так?
    - Наверное, так, - сказала Юлька. - Какой ты все-таки у меня... светлый.
    Ответить Дима не успел — Николай Дмитриевич, он же Коленька, затряс коляску своими маленькими ручонками, отчего уцелевшие до поры погремушки загрохотали на все лады.
    - Есть хочет, - сказала Юлька, наклоняясь над коляской. Малыш раскрывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. В бледном лице не было ни кровинки. Словно кукла, подумал Дима. Кукла, которая умеет открывать и закрывать рот и двигает руками и ногами. В каждом детмаге таких целые ряды. Таких же ненастоящих, как и его Коленька.
    За время прогулки по парку им не раз попадались, встречно и попутно, молодые пары и мамочки с колясками — такие же неестественно бледные, как и они сами, с такими же тихими младенцами. Почти все мужчины - с увечьями. Дима обменивался с отцами семейств понимающими взглядами и сдержанными — кто знает, поймет — улыбками. Все они честно отдали свой долг Родине. Весь, до капли. Теперь с них уже не спросят — а вот они, став полноценными гражданами Отечества и сделав таковыми своих жен, спрашивать могут с кого угодно и что угодно.
    «А что, и спросим, с кого надо,»- подумал Дима. - «Да хоть с самих Отцов-благодетелей, если понадобится!»
    Встрепенувшись, он отогнал прочь недостойные мысли. Мы же люди, напомнил он себе. И должны вести себя как люди — даже если в этом и нет особой нужды.
    Жена, в отличие от него, не забывала об этом ни на миг. Что тут взять — мать есть мать. Все на инстинктах... Юлька держала сына на руке, другой расстегивая пуговицы пальто. Пальто было надето на голое тело — дань приличиям, а не погоде.
    «Черт, даже не знаю, сколько бы трудобудней отдал бы за то, чтобы почувствовать, как прохладен осенний воздух,» - подумал вдруг Дима, наблюдая за тем, как жена дает малышу грудь. Коленька тут же беззубо впился в нее деснами и замер, не шевелясь. Юлька гладила его по голове и негромко напевала в самое ухо колыбельную.
    В правую грудь жены после удаления ненужной больше молочной железы была имплантирована вечная батарея, контакты которой пластические некрохирурги вывели в ареолу и сосок. Чистая энергия, потребная для почти нормальной работы остановленных в мгновении смерти клеток, текла сейчас в тело сына. Во время любовных ласк Дима и сам нередко припадал к прекрасному сосуду, насыщаясь силами, которые возвращал любимой сторицей. Это было прекрасно — во всех отношениях.
    Его семья так естественно смотрелась здесь, посреди аллеи осеннего парка, что, залюбовавшись ими, запросто можно было позабыть обо всех проблемах, былых и будущих — что Дима и не преминул сделать.
    - Какие же вы у меня красивые! - сказал в восхищении Дима.
    Сын, услышав звук его голоса, оторвался от пустой юлькиной груди и уставился на отца страшноватыми бельмами глаз. Дима погладил его по безволосой голове, и малыш растянул в улыбке бескровные губы. Потом отчего-то без перехода, как это умеют делать дети, скуксился и захныкал без слез, а минутой позже уже выдавал настоящую младенческую истерику, отчаянно суча в воздухе ручками и ножками и с неожиданной для крошечного тельца силой стараясь вырваться из рук встревоженной матери.
    Материнские инстинкты сильны даже в мертвом женском теле, и даже зная наверняка, что падение на брусчатку тротуара ничем не повредит ребенку, Юлька бережно, но настойчиво удерживала разбушевавшегося малыша, не обращая внимание на то, что его ноготочки рвут в клочья сухую, словно пергамент, кожу ее плеч.
    Рот малютка раскрывал в беззвучном крике, не издавая ни звука. По малолетству он еще не понял, что для того, чтобы тебя услышали, нужно заставить себя дышать.
    «Ничего, - подумал Дима. - Научится. Всему свое время.»
    Чего-чего, а времени у них впереди было сколько угодно.
    Дима заставил свою грудную клетку расправиться, делая вдох.
    - Я люблю тебя, - сказал он жене.
    Заставлять себя улыбнуться в ответ на ее счастливую улыбку ему не пришлось.
    Беззвучно орал благим матом их мертворожденный сын.
    Жизнь продолжалась.

Поделиться этой страницей