Между нами, кошками

Тема в разделе '2 группа', создана пользователем Знак, 27 янв 2012.

  1. Знак Administrator

    Между нами, кошками
    (читая метки на снегу)

    Вы любите зимним вечером смотреть в окно, сидя на подоконнике, между бегонией и столетником? Я – нет. Всё равно ничего не видно: ни птиц, ни собак, ни школьников… Лишь одинокий фонарь циклопит, вытянув шею, по чужим окнам.
    Почему же, вместо дрёмы в любимом кресле я собираю пыль на зашторенном окне? – Я прячусь от Васечки и мамочки, моих непутёвых родителей.
    Извините, не представилась: я, их единственная дочь, Мона.
    Мой Васечка – педиатр, целый день вытирает детские носы, строит потешные рожи и слушает ухом, с воткнутой в него трубкой, заячьи сердца. Он добрый. Его карманы полны конфет. Его голова помнит дюжину прибауток и сюси-пусек. И ещё он умеет показывать фокусы: достаёт из холодильника банку Балтики, с пшиком открывает её, переворачивает, а оттуда весело выкатываются на пол шарики вискоса. Или притворяется слепым Базилио, а сам, пряча плутовство в ухмылку седых усов, наблюдает за тобой в полглаза, а потом, когда ты утратишь бдительность и начнёшь вылизывать себя под хвостом, как закричит, как прыгнет… – Сущий разбойник. И за что его держат в поликлинике, непонятно.
    Его жена, Артемеида Аркадьевна, профессор кислых щей, так шутит Васечка. Вообще-то, мамочка директор пищеблока какого-то ООО. По имени её, в моем присутствии, никто и никогда не называл, оно и понятно, в нормальном состоянии такое имя не выговоришь, поэтому близкие называют мою мамочку Нюсей.
    Но это имя на ней, как тюлевая накидка на слонихе – не сидит.
    «Нюся», в моём представлении, это что-то уж совсем отстойное, связанное с картофельными очистками, насморком и комариным писком.
    Всю свою нерастраченную друг на друга любовь Васечка с мамочкой изливают на меня.
    Если честно, я устала от этого бесконечного потока нежности и заботы, их тисканье и поцелуи в разные места моего пушистого тела раздражают. На-до-е-ло!
    На прошлой неделе проштрафилась.
    Когда мой Васечка пошёл выкидывать мусор, я тихонечко выскользнула за дверь и побежала на седьмой этаж к Яцеку.
    Хочу заметить, кошка я домашняя, но гулять выхожу, с разрешения конечно.
    Мамочка говорит, что в свежем воздухе – все кошачьи витамины.
    Яцек в наш подъезд вселился недавно, вместе с большой, шумной семьёй.
    Первое время о прогулках коту разрешалось лишь мечтать, видимо, домашние боялись киднепинга-cat (ещё бы, такого красавца я не встречала даже на даче!), а когда он прыгает по лестнице, то похож на того самого мажора из телевизора, с революционным именем.
    Но с тех пор как Яцек чирикнул на новый ноутбук близняшек – дома кота одного не оставляют, но и на улицу не выпускают, так и мотается он по подъезду до сумерек, поджидая возвращения домочадцев.

    z
    У меня есть подруга Алиса. Мы первые красавицы нашего двора, но я на хвост первее.
    Алиска черепаховая трёхшерстка, чем очень гордится, а глаза её песочно-жёлтые, словно молодая луна.
    Алиска мелкая, весит всего два с половиной килограмма, хотя лопает о-го-го!
    Каждый месяц её сажают в сетку и взвешивают на безмене. Но все гастрономические изыски её мамочки: ошпаренное коровье вымя, рыбные тефтели, куриные шейки – Алиске не впрок. Конституция!
    Я, дымчатая, с глазами цвета окиянов и морей на глобусе, что пылится в шкафу и с платиновыми подпалинами на брюшке. Мой хвост может быть веером, хлыстом и сосиской, в зависимости от настроения, на его кончике белая кисточка.
    Моей грации может позавидовать розовая пантера из мультфильма.
    В общем, добро пожаловать в наш двор, как увидите самую красивую кошку, знайте – это я, а если поднимитесь во вторник на крышу, ещё и пение моё услышите.

    z
    Милая Алиса! Рвём когти в ёлки, нюхать! Там нечисто! Новый неизвестный запах! А вокруг что-то ветеринарное: шприцы, иголки, пузырьки и ещё шкурки от неизвестных фруктов. И росчерк Горыныча на сухом пеньке: «Опасность!»

    z
    Мона дорогуша! Ты даже представить себе не можешь, кого я сегодня снова встретила! В третьем подъезде поселился монстр.
    Его хозяйка – девочка-веснушка, в огромном, нелепом берете (раньше её выгуливал шпиц). Так вот, что это за зверь на поводке я не поняла. Она выходит с ним днём, перед школой.
    Ах, Мона, я хочу, чтобы вы с Яцеком провели экспертизу! Я трепещу! От непоняток шерсть дыбом!
    z
    Второй час сидим у песочницы: Алиса, Яцек, Пушок из тринадцатой и я, ваша покорная слуга. Не спускаем глаз с третьего подъезда.
    Алиска нервничает. Думаю, она, как всегда, всё приукрасила.
    Подошел Горыныч. Поцеловались. Понюхались.
    Ждём впятером явление монстра. И вот, наконец, дверь распахнулась, и хозяйка вывела неведому зверушку на поводке.
    Они идут на нас. Они приближаются! Шерсть дыбом! Кто это?!
    – Эта собака не так проста. Она осознанно не лает, – зевает Горыныч, – Да и не собака это вовсе.
    У Существа большие уши, раскосые, грустные глаза, бесшерстное тельце бьёт крупная дрожь.
    – Это сфинкс, – чешет за ухом Яцек и робко подходит к существу, принюхиваясь.
    Я в волнении жмусь к Горынычу, а он никакого внимания, распушил хвост и начал обхаживать этого… на верёвочке.
    Спасибо девочке.
    Она быстро схватила животное и, прижимая к груди, побежала от нас.
    – Вы что никогда не видели египетскую кошку? – с презрением спрашивает Яцек.
    – Что! Да как ты смеешь позорить наш род?! Алиска в гневе стала похожа на плюшевого мишку.
    – Клянусь улыбкой Чеширского кота, это египетская кошка!
    – А она ничего, глазастенькая и пахнет ряженкой,– смущенно бормочет Пушок и убегает к подъезду.
    – И этот туда же! – шипит Алиска.– Даром, что без бубенчиков.
    Вот тебе и раз. Я понимаю, назвать чау-чау котярой, при сильном насморке – ещё куда ни шло. Но эту!.. Лысую!.. – Мутанты наступают.

    z
    У кошек и женщин много общего. Начиная с гигиены: и те и другие часами наводят красоту, даже если и не собираются на свидание, разница лишь в подходе, кошки начинают макияж с того, что спрятано под хвостом, женщины с того что открыто семи ветрам – лица.
    И женщины, и кошки очень любят уют и потягуши на диване, в окружении подушек и мягких игрушек, кстати, любовь к последним женщины переняли именно у нас.
    Маникюр, по-кошачьи цап-царапы, также вошел в женскую жизнь, благодаря нам.
    Стоило нашей праматери Бастет, расцарапать десяток мужских физиономий, как знатные египтянки стали тайно точить свои ноготки кусочками обожженного стекла. Когти-ногти – наше оружие в борьбе за власть!
    А месяц март в кошачье-женской жизни! Да-да, вы правильно поняли, только кошкам не дарят жалкий, вонючий желтенький веник перед соитием. Мы, кошки слабы на передок, и гордимся этим! Инстинкт размножения в нас пылает, мы любим, когда нас берут зубами за холку, и в нашей полигамности сила рода: ещё бы! у нас от разных котов в одном помёте котята родятся!
    У женщин с этим сложнее. Условности: «а что люди скажут?», пережитки: «умри, но не давай … без любви», зависть: «Маруся отравилась», боязнь и неприятие своего тела – всё то, что кастраты вроде Пушка называют моралью, ведут свою подрывную работу, превращая их в нищих духом гиноидов, способных и коня на скаку остановить, и в горящую избу по малой нужде сбегать, а потом, уже в шалаше, обидеться на весь белый свет, и послать милого по известному адресу, сославшись на головную боль.
    У кошек много преимуществ перед женщинами.
    От собачьего взгляда у нас не пропадает молоко, и своих многочисленных детей мы всегда кормим сами. Лекари от природы, мы гармонизируем окружающий нас мир: когда мурлычет кошка, – боль стихает, дети перестают плакать, и в дом приходят мир и покой.
    Мы богаты телом, и нам не нужно раскручивать папика на шубу.
    Свободолюбивые и гордые, мы не прощаем предательства – никогда!
    Кошки умеют заряжаться энергией лунного света, и люди сочиняют сказки про наши девять жизней.
    Выносливые. Самодостаточные. Прекрасные. Отважные. Грациозные. – Это всё про нас, потому что мы – КОШКИ!

    z

    …Вот тебе и цап-царапы! Вот тебе и пердикюр!
    Мамочка решила меня изувечить! Когти ей мои помешали!
    Игра в догонялки меня утомила.
    В руках у мамочки щипцы для колки сахара.
    Подумаешь, выпустила десяток ниток из обивки допотопного дивана! Не велика беда!
    Меня спас Васечка, он вовремя разбил что-то на кухне, и мамочка переключила внимание на него.
    Пытаюсь унять тахикардию, делая массаж подушечек задних лап. Всё под контролем, детка! Спокойно, Мона, спокойно, дорогуша! – Аутотренинг помогает.
    Понемногу успокаиваюсь.
    Засыпаю на Васечкиной подушке.

    z
    А сейчас потягу-шеньки-и-и. Вот так. Поворот на спинку. Взмах лапами. Мурры-мур! О, май лайф! Этот волшебный запах! Творожное печенье! Прыжок. Скорей на кухню, пока мамочка не обмакнула аппетитные колобочки из творога в песок с корицей и всё не испортила! А всё же умеет она подлизаться!

    z
    Кстати, о запахах.
    Барсик, подъездный, обленился – совсем перестал метить!
    Обращала ли ты внимание, милая Алиса, каким дерьмом пропитался ваш подъезд, между четвертым и шестым этажами? – Воняет кобелями!
    Как помещается эта свора в двушке? Сколько их там? Сорок лап на десять пастей!?
    Кстати, их хозяйка сразу переходит на лай, стоит лишь посмотреть в её сторону. И она всё время чешется! Это нервное или лишай? Как думаешь, Алиса, это не заразное?
    Мамочка утверждает, что кто ложится спать с собаками – встаёт с блохами.
    z
    Мона дорогуша!
    Предки затеяли ремонт.
    Я нанюхалась отравы, просыпала на пол извёстку, устроила им концерт, и тогда у них хватило ума выпустить меня на улицу.
    Но правду говорят – нет худа без добра, встретила хромую Феню, и мы побежали через дорогу к новостройкам.
    Так далеко от дома я никогда не уходила!
    Копались в газоне, пугали голубей, ели травку и нюхали! Нюхали! Нюхали!
    А вокруг одни кастраты.
    z

    Пушок был вечно голодным. Сказалось беспризорное детство, проведённое в подвале. Он подворовывал на кухне и словно морская свинка или хомячок делал запасы на чёрный день. Что чёрный день когда-нибудь настанет, Пушок не сомневался.
    Научиться открывать лапами кастрюлю цептор, чтобы достать из супа мясную гомзулю – было не сложным делом, труднее было научиться эту кастрюлю бесшумно закрывать, – но он освоил и это.
    Минодора Денисовна не поверила глазам, когда однажды застала любимца, сидящим на столе с куриной тушкой в зубах.
    Она заглянула в пыхтящую на плите кастрюлю, – курицы не было.
    Пушок и не думал убегать, но и с курицей расставаться в его планы не входило, он, сделав страшные глаза, заурчал на хозяйку и выпустил когти.
    Пенсионерка ретировалась, она была настолько растеряна, что даже не наказала обжору. Несколько дней она игнорировала кота: ни ласкового слова, ни почесать за ушком. Бросит в пустую чашку горсть сухого корма – и привет. Лучше бы выпорала, – думал Пушок и уже готовился снова вернуться в подвал.
    – …Я ей голубя на коврик приволок! Белого! Не оценила! Бройлеров ей подавай! Кухарка!– жаловался Пушок Яцеку на следующий день.
    В тот вечер хозяйка бросила сумки у порога и ушла к соседке, а скучающий Пушок сунул любопытный нос в пакет.
    Сверху лежали шпикачки.
    Не плохо, – подумал Пушок и решил проверить их на свежесть, – Стащу парочку, авось старуха не заметит. Кто же знал, что «поросята в хороводе» и связаны одной верёвочкой. «Нужно торопится! Минодора вот-вот вернется!». Пушок давился, но глотал.
    Пропажа была обнаружена сразу. «Вот раззява, оставила в магазине ужин!» Набросив куртку на плечи, Минодора Денисовна выбежала из дома.
    Сделать захоронку, или прикончить все разом? – размышлял Пушок, с тоской глядя на три оставшихся шпикачка. – Съесть, пожалуй, не съем, а бечевочку сниму. Пусть старуха знает, что продукт доброкачественный.
    Уши горят. Трёпку чуют? – Но как мне плохо. Что со мною: пучит? глючит? Помогите! Умираю!
    Через час кот лежал на застеленной солдатским одеялом стародевичьей кровати Минодоры, зарывшись головой в подушку, и думал: каких только пыток не придумали люди для своих меньших братьев. Взять хотя бы давешнее промывание из спринцовки… А этот её рассказ про библейскую цаплю, он к чему? Я что из пернатых?
    Ладно. Прощу мою дуру гипертоническую и на этот раз.
    Жизнь изменчивая штука. Сегодня она меня, завтра я её…

    z
    Алиска готовится к путешествию за три моря с одноухим Карпом.
    Карп появился в нашем дворе, с первым снегом и поселился в мусорном бачке. Он хотя и бомж, но, по мнению обезумевшей от любви Алиски, с багажом. От Карпа она нахваталась не только блох, но и перлов.
    У тебя, что поплавок замылился?! – шипит негодяйка на Яцека, Ты мне лапы не корячь! Я тебе не швабра портовая!
    «Карпуша на корабле в законе, он греет пятки ни какому-нибудь юнге, а самому старпому! – сообщает она экс-ухажорам, – И вообще, мы ждём навигацию», – жмурит круглые глазищи Алиска.
    Может мне тоже рвануть с ними? А что!
    Карп убеждён, что попасть на корабль – фигня, кошек туда набирают как матросов, только матросы сражаются с волнами, а кошки – с мышами. Это меня и останавливает. – Пайка не будет. Что поймаешь, то и съешь. Правда, иногда на палубу из моря выпрыгивают любопытные акулы…
    С тоской смотрю на слоников в аквариуме, попробовать что ли?
    Мамочка сбесится, а Васечка утопит, он мне обещал.
    Так вот, когда акула шлепается толстым брюхом на палубу, – начинается пир горой.
    А ещё на корабле укачивает, но никто не мурлычет, а совсем наоборот.
    В общем, мыши, акулы и суровые ласки матросов – вот что ожидает Алиску с наступлением навигации.

    z
    Горыныч как всегда в ударе.
    То, что в его жилах булькает голубая кровь – ни для кого не секрет. Он метил со всеми великими пролитературными котами.
    С Бегемотом они плели заговор против репки, но их рассекретили и сослали в Мышкин, на поселение.
    Томасина родила от него семерых котят, а когда он её оставил – увлеклась молодым ягуаром, но вскоре самоубилась от стыда, когда до неё дошло, на кого она променяла полового гиганта, вундеркинда Горыныча.
    В первом варианте она убежала в савану, и там её затоптал сумасшедший слон. Во втором – выбросилась с Эйфелевой башни и, неудачно приземлившись на кончик хвоста, – скончалась. Из последней трактовки их отношений двор узнал, что Томасина – прапрабабушка Горыныча по линии матери.
    С годами память подводит Горыныча, но о своих похождениях он рассказывает так складно, что можно слушать часами.
    Кошка, которая гуляла сама по себе, тоже не просто хвостом вертела, а искала встречи с героем-любовником Горынычем, и нежно шептала ему в глухое ухо – «Горик»…
    Уметь так складно сочинять – талант и практика, – считает Яцек.
    Наш Горыныч знавал и Чеширского кота. Да-да, того самого.
    «Кот этот злющий-презлящий. В одном из сражений за сибирскую мурку потерял свою улыбку, – так с тех пор уродом и живёт!» – чешет за ухом Горыныч.
    – А Матроскина живьём видел? – интересуется Пушок.
    – Тоже мне герой! – фыркает Горыныч.
    Меня трепал за холку сам Куклачев! Уж он меня уговаривал-уговаривал стать ведущим актёром его театра, мясные горы вискоса предлагал… Горыныч держит паузу.
    Алиска от любопытства высунула кончик языка:
    – Не томи, Гордей Пятрович, что же дальше-то было?
    – Я не размениваюсь по мелочам!
    Всеобщий вздох зависти.
    – И Кысю знаешь? – подначивает Яцек.
    – И Кысю и Некысю…
    И тётю кошку с дворником Василием из огня спасал!
    А с Котом-в-сапогах мы, вообще, кумовья.
    Так-то вот!
    – А наш сфинкс – храмовая кошка, – равнодушно произносит Яцек и, глядя на мою вопросительную мордочку, поясняет: – Жрица!
    Алиска нервно дёргает хвостом, в глазах её полнолуние.
    – Шмара! – поясняет Карп, выглядывая из кустов.
    Пушок презрительно фыркает.
    – А таких как ты, за морем берут на службу в гарем.
    Пушок оживляется.
    – Охранником хозяйских кисок! – скалится Карп.
    Думаю, сейчас начнётся драка.
    Удаляемся с Алиской на безопасное расстояние.
    – Свистать всех наверх! – воет Карп.
    – Свисток не простуди! – шипит Горыныч.
    – Пошёл прочь с нашего двора! – пищит Пушок, прячась за Яцека.
    – Трое на одного! Позор!!! – визжит Алиска.
    Яцек вцепляется зубами в единственное ухо Карпа.
    Вой. Визг. Клочья шерсти. Разноцветный шипящий клубок весело катится к подъезду.
    Порыв ветра приносит к моим лапам рыжий клок с тела Яцека.
    Бью от злости хвостом.
    Из подъезда выводят на поводке пуделиху Дуську.
    Она заливисто лает, глядя на кульбиты котяр.
    Поводок натягивается.
    – Фу, Дульсинея, фу! – морщит нос старичок в шляпе.
    Пыл драчунов иссяк.
    Яцек, не оглядываясь, хромает в открытую дверь подъезда.
    Побитый Карп плетётся к распахнутому подвальному окну.
    – Вот ведь шушера! – Горыныч лениво потягивается, – Как мы его, а?!
    – Муррр!!! – соглашается Пушок, и, глядя в нашу с Алиской сторону, начинает прихорашиваться.
    z
    Яцек работает над книгой «Место кошки в современном мире», – а мы подбрасываем ему темы.
    Вот взять любимые сердцу Пушка сардельки. Из чего они сделаны? Если из коровы, то из какой именно её части? Молчите?! Коровы никогда не встречали?!
    Горыныч говорит, что когда был в деревне, видел похожую часть у коня… или всё же у конюха? Вечно он всё путает. И не удивительно. Горыныч, как и бессмертный попугай Мафусаил, помнит ещё «кота-в-сапогах» на шоколадке!
    А Кити-кет! Кто так ловко и вкусно научился гадить в красивый пакет с портретом мажора?
    И где зелень?!
    Почему мне нельзя грызть пальму? Неужели это отражается на урожае фиников в овощной палатке?
    Ах, кошачья травка, кошачья травка! – А вы её пробовали?! То-то! Всё худшее кошкам. Дискриминация!
    Почему родители обедают за столом, а я под стулом собираю крошки? Почему они едят из сервиза, а я из облупленной, утративший цвет мисочки?
    У них приборы, видите ли! А у меня хвост колечком!
    Или взять Новый год.
    Почему нельзя сбивать с ёлки шары? Зачем же тогда рубили дерево, везли из леса частого, тащили на пятый этаж, устанавливали на эту ужасную крестовину?.. Задрать бы лапу на их Новый год!
    Васечка ходит на бодибилдинг и там оттягивается, мамочка топит мячи в бассейне, а как развлечься мне?
    Друзей в дом нельзя – объедят!
    В подвал нельзя! – Бомжи только и ждут нас с Алиской, чтобы слопать.
    В подъезд нельзя – крысы!
    Через дорогу нельзя – машины!
    В газон нельзя – наркоманские иголки!
    На дачу нельзя, – испортят блохастые котяры!
    Вопрос: где можно?! – На спинке дивана, на дырявом полотенце? – Мурлыкайте сами!!!
    Трудно нам кошкам выживать.
    Яцек мяукает, что всему виной глобализация и урбанизация. Он умный, хотя и молодой. Его житейские воззрения впечатляют. Ещё бы! У него два компьютера и ноутбук, – вот и нахватался мудрости.
    Мы с Алиской долго думали о «глобализации» и «урбанизации», что значат эти странные слова?
    Спасибо Горынычу, он всё объяснил, точнее, продолжил ряд : глобализация, урбанизация, стилизация, кастрация… И как итог – лысый сфинкс и неполовой Пушок.
    Нам с Алиской не хватает образования. Наш скудный словарный запас пополняется лишь рекламными слоганами из телевизора. Но когда Васечка за банкой пива рвётся спасать Россию от неведомого врага, я ощущаю, как вместе с его мочевым пузырём раздувается в гневе печень, а значит, работы для меня прибавится.
    Мы кошки – пылесосы и живые барометры, собираем из поля человека негатив, следим за давлением и сердечными ритмами своих подопечных.
    Мироустройство людей направлено на саморазрушение: общественные головы точат общественные вирусы, – одни разучились говорить, но так и не выучились мяукать; другие умеют виртуозно лаять, но при этом забывают вилять хвостом; а некоторые, особо продвинутые, часами разговаривают сами с собой, тупо глядя в экран монитора.
    Смотрю на всенощное бдение Васечки и прихожу к выводу: играть в компьютерные игры, всё равно, что ловить самого себя за хвост!
    z
    Яцек второй день мяукается с Пушком о футболе.
    В субботу стыковой матч.
    Я в футболе не сильна, но за игрой слежу Правда, кто и кому будет драть жопы, – так и не поняла.
    Все коты нашего двора делают ставки.
    Алиска без ума от Аршавина, мне же нравится Быстров. Всё при нём: и реакция, и прыгучесть.
    z
    В нашем полку прибыло.
    Преданная Черника продиралась две недели по лесам и долам.
    На неё не хватило места в рефрижераторе, когда хозяева переезжали из деревни в город, на новое место жительства.
    «Вот, гады»! – возмущается Пушок и точит когти о сухой пень.
    Сто восемьдесят километров позади.
    Лапы сбиты. Одичала. Похудела. Облысела.
    Каким чудом она нашла бросивших её хозяев в каменном мешке? На что надеялась, когда трусила по бездорожью в неизвестность? Неведомый компас в кошачьей голове или безмерная любовь вели ее в незнакомый город?
    Поздним вечером Черника вползла на седьмой этаж панельного дома и стала царапаться в новую железную дверь. – Да только лапы сбиты в кровь, – никто не услышал.
    Тогда измученная кошка стала утробно выть.
    Двери распахнулись.
    Недовольные люди брезгливо смотрели на исхудавшую, грязную кошку.
    – Пошла прочь! Замарашка! Вон!
    Пинок, и чёрный комок летит в ад.
    Свернувшись калачиком у мусорного бачка, Черника приготовилась принять смерть.
    Её впалые бока била дрожь, глаза заволокло пеленой. – Кто сказал, что кошки не плачут?
    Любовь и преданность к предавшей её семье медленной, мучительной болью прогорали в разбитом сердце Черники.
    Карп нашёл ее, полуживую, с горячим сухим носом.
    Кошка не реагировала ни на кусок колбасы, ни на смёрзшийся огрызок булки.
    Карп вылизывал свалявшуюся шерстку горемыки и вспомнил, как и его, когда-то давно, выставили за дверь, – беспородный, стареющий кот не вписывался в новый интерьер хозяев.
    – Ничего, милая, – мурлыкал Карп, – Скоро весна – с провиантом будет полегче, а там и до навигации хвостом подать. Уплывем с тобой за три моря, в дальние страны, ты только не умирай, а уж я о тебе позабочусь.

    z
    Алиска, душа моя, куда ты пропала? Нашла время пузо в перинах греть, тут такое творится! И обсудить не с кем!
    В общем, слушай.
    Яцек ушёл жить на крышу.
    Всему виной футбол.
    Кстати, я всегда говорила: нет Быстрова, – нет игры! Вот и продули.
    Так вот.
    Яцеков папочка, Дементий Петрович, чокнулся: принёс в пятницу кипу чертежей, разложил их на полу и начал ползать по ним с циркулем и линейкой, бормоча что-то поднос.
    Яцек смотрел-смотрел, потом ушел к двойняшкам на диван, только дело к вечеру, а Дементий телик включать не думает, словно и про игру забыл.
    Ну, Яцек пульт в зубы и в зал, а там папочка в бреду ползает с линейкой в руках.
    Кыш! – говорит Яцеку, словно он голубь какой-нибудь. Выгнал, в общем.
    А дальше совсем здорово: позвонил ему кто-то, он ноги в руки и бегом из дома, а бумаги свои, по полу разбросанными оставил.
    Остался Яцек один. Бегает по залу, на часы поглядывает, пульт телевизионный найти не может. Слышит из-за стены «гол-гол-гол-гол!!!» скандируют.
    Зло кота взяло.
    Задрал он лапу и стал папочкины чертежи метить, на нервной почве.
    А когда Дементий вернулся и увидел работу Яцека – озверел.
    Что именно произошло – не знаю.
    – Будь проклят гульфик этого опоссума! – бесновался Яцек, утробно завывая,– Лапа моя больше не ступит в вертеп этого близорукого технократа! – Вот до чего кота довели!
    Пушок мне, правда, кое-что мяукнул. Но можно ли этому верить?
    Будто бы сбесившийся папочка взял нашего красавца за шкирку, отнёс в ванную… и надругался. Да, да. Если перефразировать поэт-пророка, времен деяний Бегемота, то было это примерно так: струя потока его сразила и, кровь омывши, одела в пену...
    Как Яцек чертежи, сгори они средь бела дня без дыма, – так и папочка Яцека. Животное!
    То-то бедолага давеча вылизывал себя уж чересчур старательно. А сам всё принюхивался да усами дёрг-дёрг...
    Интересно, что ждёт теперь нашего учёного кота? – На цепь посадят?! Крепостное право в отдельно взятой квартире возродят?!
    Может, и мы рванём на крышу из солидарности, как ты на это смотришь, Алиска?
    z

    У мамочки инфаркт из-за меня. Каюсь, грохнула новую пудру. Случайно хвостом задела, а она прыг и покатилась. Ой, ну не стоит она того, чтобы так убиваться! Починю я твой инфаркт, вечером отмурлыкаю, по полной.
    О! Синичка стучится в сетку форточки.
    Прыжок. Сейчас я её…
    – Мона! В комнату влетает Васечка.
    Прыгаю со стола на пол. Гордо несу себя на кухню.
    Сейчас будет говорить про инстинкты.
    – Инстинкты нужно сдерживать! В интеллигентной семье баланду ухобачиваешь! А ну, кыш под шонку!
    Сейчас помянет старика Дарвина с обезьянкой и собакой Павлова.
    – Нюся! Ну, стоит ли так расстраиваться из-за ерунды. В нашей дочурке дремлет Диана-охотница и тоном заговорщика, заглядывая под диван, шепчет:
    – Ну, где ты там, чувырла, ползи, пивка капну.
    Ага, сейчас разбежалась. Меня и с кефира-то пучит.
    Скоро я с ними, точно, очеловечусь.
    Вот обезьяна колола кокосы, колола и превратилась в дворника дядю Петю. Только и осталось своего – передние лапы ниже колен, да нос в ёлочку.
    А мне, чтобы очеловечиться всего-то и нужно сдерживать души прекрасные порывы. Думаю, моё превращение в прекрасную принцессу не за горами, бантик на косматой башке уже завязывают.
    Все вечера мой Васечка проводит за компьютером, с баночкой пива.
    Лучше бы гулял, – думаю я, глядя на нездоровый цвет лица, покрасневшие глаза, высунутый кончик языка.
    С недавнего времени у Васечки появилась странная особенность непроизвольно шевелить ушами. Что это, тик? Или возрастное? А может тоже в кого-нибудь превращается?
    Смотрю на монитор, где два вислоухих мышонка таскают в бассейн наперегонки воду худыми вёдрами. Что ж, очень даже симпатичная игра, высокоинтеллектуальная.
    Может, взять Васечку с собой на крышу? Только он, ленивый и толстый, ни за что не согласится, вернее, сделает вид, что не понимает, куда я его зову. Откупится арахисом в сахаре, который мне нельзя, сделает сюси-пуси и рассеянно потреплет за ухом.
    Ах, с каким бы удовольствием я избавила его от этой бестолковой игрушки, компьютера!
    И куда смотрит мамочка?! – Знамо куда, в томик стихов давно умершего поэта. Да, та ещё семейка.
    Тоска. Чем бы заняться? Слазить на шкаф, поднять пыль столетий? – Но тогда до утра придётся вылизывать шерстку.
    Плетусь в спальню, к большому, старинному зеркалу. Смотрю на ту, в зазеркалье. Эх! Такая красота пропадает! Бегу в зал и начинаю нервно грызть пальму.

    z
    Горыныч сделал очередной финт ушами.
    Третьего дня уехал на трамвае в Ильинскую слободу с лекцией о правовом, половом воспитании.
    Его, знатока кошачьих историй, частенько приглашают на встречи с котятами.
    На Ильинке частный сектор, и всё по-старинке: до сих пор мышей ловят с помощью кошек, хотя мышеловку изобрели ещё при царе Горохе. В общем, эксплуататоры в центре города не перевелись.
    Но я отвлеклась.
    То, что он уезжает с лекцией, всем нашим Горыныч уши за неделю промяукал, а вот хозяину своему, старенькому Льву Моисеевичу, шепнуть забыл. Ну и кто он после этого? – Свинья, хоть и заслуженная.
    Моисей на валидоле. И в нашу сторону смотрит косо.
    Только мы не при делах. Нас лекции читать не приглашают, хотя, на мой взгляд, Яцек вполне мог составить Горынычу конкуренцию.
    В общем, загулял наш дворовый сказочник, хотя за «сказочника» Пушок прошлым летом схлопотал от Горыныча в глаз.
    Наш Гордей Пятрович считает себя котом учёным, – ну, не смешно ли?
    «О ты, мудрейший из мудрейших!» – именно так, со времён подбитого глаза, обращается к зазнайке Пушок.
    А подъездный Василий злорадствует: «На всякого мудреца довольно говнеца!»
    И только Яцеку всё по фигу: он провожал нашего «консультанта» до остановки и вилял хвостом, как тузик, весело напевая: «Сей, сей, веселей, влево сей и вправо сей!»
    Лев Моисеевич за три дня без своего любимца постарел на добрый десяток лет.
    Каждый час, он, выкрикивая «кыс-кыс», бегает вокруг дома, задирая голову, смотрит подслеповатыми глазами на кроны вековых лип, и грозит кулаком в мою сторону.
    Отвоевав ключ у похмельного сантехника Вовчика, он уже дважды спускался в адские недра нашего подвала, прохудившегося ещё в прошлом веке всеми трубами сразу.
    На второй день поисков Лев Моисеевич решился на поквартирный обход.
    Замечу, что в нашей девятиэтажке – семь подъездов, а это, для сердечника с клюшкой, даже при наличие лифтов, многовато!
    Вальяжный, чёрный с проседью Горыныч известен на всю округу. Его уважают и побаиваются. Даже стервозные собачники почтительно уступают ему дорогу.
    Уже в первом подъезде безутешного хозяина обнадёжили. Дали два ценных совета.
    – Весна, Лев Моисеевич! Щепка на щепку лезет! Загулял твой Горыныч! – шамкала беззубым ртом пенсионерка Баклушина – Жрать захочет – вернётся!
    Вот мой Пушок, даром, что кастрат, в форточку готов выпрыгнуть, если дверь на запоре!
    Так что сиди и жди! Ни куда не денется котяра твой, прописан он здесь!
    – …Да на крыше они все! Концертный зал у них там. С утра до вечера орут и топают, как стадо баранов, по ночам такой грохот и вой – хоть святых выноси! Никакого покоя, – жаловалась Льву Моисеевичу, живущая на девятом этаже, пенсионерка Рябчикова.
    И как они туда проникают, в толк не возьму?! Я люк на чердак запираю собственноручно. По лестнице, что ли пожарной поднимаются, чёрт их знает!
    Взяв в компанию близнецов, шестиклассников Рожковых, скрипя суставами, Лев Моисеевич решительно распахнул люк на чердак.
    Кроме десятка нахохлившихся сизарей на крыше никого не было.
    Лев Моисеевич устало облокотился на мокрое, в голубином помёте слуховое окно и беззвучно заплакал.
    Перепуганные близнецы сбегали за взрослыми.
    Льву Моисеевичу накапали валерьянки и под руки проводили до квартиры.
    «Вернётся, убью! – решил пенсионер, – Или нет: вернётся, сначала кастрирую, а потом убью». От этих кровожадных мыслей сердце отпустило.
    На четвёртый день, помятый, оголодавший Горыныч, как ни в чём не бывало, вернулся, правда, не на трамвае, пешком.
    «Кондукторша, ведьма, меня, участника битвы с лабораторными белыми мышами, победителя питбуля Карузо, почётного донора района, золотой голос двора высадила у моста. Буду писать в ООН!
    Все лапоньки сбил…
    А теперь спать, спать, спать. Но сначала куриное крылышко и кефир»…
    z

    Два дня Горыныч не выходил из дома.
    «Что-то не видно вашего профессора, – усмехается в усы Василий, – бока отлёживает, видно».
    А на третий день, мы не поверили своим глазам! – Из подъезда вышел в новой шляпе Лев Моисеевич, таща на поводке Гордея Пятровича.
    Кот упирался, пыхтел, понуро глядя в землю.
    Пушок и я, разинув рты, бежали рядом.
    Совершив круг почёта вокруг дома, Лев Моисеевич пошаркал к подъезду, бормоча под нос, что-то, вроде «ну вот и подышали»…
    Неожиданно поводок натянулся, Горыныч, подпрыгнув, издал звук похожий на лай и рванул в сторону припаркованного жигулёнка.
    Охнув от неожиданности, Лев Моисеевич выронил поводок.
    А Горыныч только этого и ждал! Словно молодой дикарь, несся он со двора и, вертя шеей, пытался сбросить ненавистный ошейник.
    – О, гнуснейший из хозяев! Чтоб на него напали блохи! Чтоб каждый март ему не спалось также как мне! Меня! На поводке! Словно какую-нибудь болонку! – Блажью орал Горыныч, – Ну, я ему сделаю релакс с подвывом!

    z
    Пушок влюбился в плюшевого медведя.
    Коты отводят взгляды.
    Злодейку Баклушину, у которой кот снимает комнату, укусила крыса. Ей светит сорок уколов в живот. И поделом! Мур-мур-ха-ха!

    z
    По вторникам мы тусим на крыше до утра.
    С приходом марта вторники участились.
    Холодно. Но луна смотрит добрее. Звёзды ярче. Акустика до звона в ушах.
    Поём хором до хрипоты.
    Наконец-то состоялось знакомство с новенькой из третьего подъезда.
    Кошка породы сфинкс носит красивое имя Бену, что значит феникс.
    Феникс – символ пожарников всего мира.
    Эта птица, чуть покрупнее курицы, – объяснил Яцек, – она легко загорается, но быстро прогорает, – многозначительно смотрит он на нас с Алиской. Пожарники на высоте!
    Ну, так вот. Бену из Египта, и что она храмовая кошка – тоже правда.
    На крышу её привёл Яцек, видимо, у них завязались отношения.
    Все наши смотрят на меня с сочувствием.
    Но ревности нет. С жалостью смотрю на голое тельце, открытое всем ветрам, как ей должно быть холодно!
    Кошка принарядилась. Её длинную шею украшает кожаный ошейник с пряжкой в виде изумрудного скарабея.
    – От блох? – с надеждой в голосе спрашивает иностранку наивная Алиска. И все хохочут.
    – Плачу по царице.
    Не исчезла любовь моя к тебе,
    О царица веселья и света,
    Мудрая Бастет!
    О госпожа вечности и бесконечности!
    Вернись к жизни в прежнем облике своём,
    Приди в мире,
    Да узрю я, раба твоя, лик твой, как прежде!
    Как жажду я видеть тебя!..

    – так декламировала Бену, обращаясь к Луне и не обращая никакого внимания на наше общество.
    – Разрешите полюбопытствовать, вы к нам надолго? – поинтересовался Пушок, и всё испортил.
    – О, нет мне, несчастнейшей из смертных, пути назад! До скончания века жить мне в доме, где живущие лишены радости, где пища – прах, где света не видят, во тьме обитают, на окнах – решетки, засовы крепки и пылью греховной покрыты! – завывала Бену.
    – Успокойтесь, душенька, – вмешался в разговор припозднившийся Горыныч, – границы давно открыты…
    – Паспорт! Виза! Залёт! Прилёт! – деловито пробасил Карп.
    – Досточтимая Бену, робко спросила Черника, – ваша богиня, Бастет, что она собой олицетворяет?
    – Веселье и свет!
    – Так что же мы киснем? – зевнул Василий.
    – Лапы замёрзли! – недовольно мяукнула Алиска.
    – Так что, будем петь, веселиться и равноденствию честь отдадим? – спросила Бену озадаченно.
    – За этим и пришли! – мяукнула Алиска.
    – Исполню, пожалуй, свой номер коронный для вас, иностранцев, он будет откровением, – оживилась Бену.
    – Валяй! – зевнул Василий.
    – О-о-о-о, тада-тада, та! О-о-о-о, тада-тада, та! – затянули Пушок с Яцеком.
    Сделав сальто, Бену встала на кончик хвоста и задёргалась в экстазе.
    – Ух, ты! Видно, храмовые кошки богов не боятся! – прохрипел Горыныч в усы.
    – О-о-о-о, тада-тада, та! – неслось под звездами.
    Мы с Алиской, выгнув спины, тоже орали в полный голос, а Бену всё танцевала и танцевала свой странный танец.
    – Эх! Хороша Маша, будет наша! Вот помню, стояли мы на рейде, в Портленде…
    Но рассказать про неведомый Портленд Карпу не дали. Эйфория охватила нас. Пребывая в экзальтическом трансе, каждый дул в свою дуду: от Лунной сонаты на два голоса, в нашем с Яцеком исполнении, до «Не сыпь мне соль на рану». – Фальцет Пушка произвёл на гостью сильное впечатление, она даже поцеловала его в холодный, мокрый нос.
    Давно у нас не было такого отрыва.
    – Вы, наверное, мир повидали? – учтиво спросила я Бену.
    – Из переноски много не увидишь. Меня доставили к вам нелегально.
    – Контрабандой? – оживился Карп.
    Голос Бену задрожал:
    – Меня, храмовую кошку, выкрали, засунули в бюстгальтер ганстерше… Ах! Тяжело вспоминать… – закатила глаза Бену.
    У неё был минус второй размер, – поймала она мой недоверчивый взгляд.
    – Вы, верно, страдали там, в поте чужого тела? – Впечатлительная Алиска была близка к обмороку.
    – Я соблазнительно колыхалась. Иначе смерть! Та страшная женщина обещала сделать мне харакири, если хоть раз мяукну.
    На родине, после смерти, меня должны были мумифицировать.
    – Муми… что? – спросила Алиска.
    – Мумий тролль! – мяукнул мне в ухо, подкравшийся Яцек.
    Девчонки! Что вы всё о грустном?!
    Всё позади, Бену! Ты попала в нужное время, в нужное место.
    – У нас свободная страна! – гордо сказал Горыныч.
    – Да здравствует разгул демократии!!! – блажил Карп.
    – Ура! – взвизгнул Пушок.
    – Мурра!!! – подхватили мы.

    z
    Хочется селёдки под шубой.
    Мои помешались на тортиках.
    Рыбаки продавали живых сорожек у овощного.
    Одну удалось стащить.
    Рыбка отхлестала меня хвостом по морде.
    С икрой.

    z
    Общение с Карпом не прошло для Алиски даром.
    – Гера! Ты посмотри на неё! – бьётся в истерике мамочка Алиски.
    – Пупсик, я занят.
    – Очки! Очки мои захвати!
    – Чего на неё, симпампулю, смотреть, не понимаю, кошка как кошка.
    – Ты же стоматолог! Послушай только, что там у неё!
    Бледная мамочка прикладывает своё розовое ушко к вздувшемуся животику кошки. – У неё это называется УЗИ ухом.
    – Добегалась! Доблудилась! А всё ты, – гневно смотрит Полина Викторовна на супруга: – Свежий воздух! Свежий воздух!
    – Но, Пупсик, – мямлит Георгий Юрьевич, – Те капельки, что я купил, в голубом флакончике…
    – Гера! Она же на сносях! На сегодня завтра здесь будет куча мала!
    – Ты как всегда преувеличиваешь, Поля. Георгий Юрьевич треплет кошку за холку, – правда Алиска?

    z

    Мурлычу. Люблю когда они рядом. А что ссорятся?.. Пусть себе. Милые бранятся, только тешатся. Тем более что ссорятся они из-за меня. Я у них одна.
    Прежде чем уплыть за три моря с Карпушей, так и быть, сделаю им царский подарок. Должна же я оставить о себе добрую память.
    z

    Мои собираются в Италию.
    Вчера ходили фотографироваться на загранпаспорта. Меня не взяли. Наверное, как Бену, в лифчике повезут.

    z

    Весна.
    Линька.
    Солнце вспарывает когтями лёд.
    Сосульки метят тротуары.
    Воробьи выучили китайский.
    Бегала к Алисе в гости, смотреть котят.
    Ползают. Пищат. Шустрик пятый открыл пока один глаз.
    Гера угощал молоками осетровых рыб. Недурно.
    Хотела рассказать Алиске страшную новость, но не стала расстраивать, – ещё пропадёт молоко.
    А новость такая – Карп с Черникой исчезли.
    Видимо, пора навигации наступила.
    Ай да Карпуша!
    И всё же я рада за всех нас: и за Чернику – закадрить такого кота в её-то возрасте(!) и за Алиску, мать пяти очаровательных котят; и за себя – иметь подругу рядом, это вам не по сайту «одноклассники» рыскать.
    – Признавайся, Мона, признавайся, дорогуша, – мурчит Алиска, глядя на мой счастливый вид. Он из наших? Дай угадаю: весёлый сеятель Яцек? одноухий мореплавотель Карп? заслуженный кот всех времён и народов Гордей Пятрович? неужели, коммунальщик Василий? Или всё же мистер икс?
    Смотрю невинно в круглые, любопытные глазищи Алиски.
    – Ты о чём, подруга?
    – Э-э-э, меня, мать пятерых котят, на ките-кете не проведёшь! – потягивается в неге Алиска. И она конечно права.

    z
    Полнолуние.
    Завтра у кошек нашего двора санитарный день. Будем чистить ауру хозяев. Иначе они от чёрных дум перейдут к грязным делам. А нам оно надо? Зоопарк, то бишь обезьянник, и без них переполнен, дери потом шерсть из-под хвоста, вяжи носки на зону.
    В общем, мурлычь не мурлычь, работа предстоит тяжелая, хотя и привычная: возьмём негатив на себя, переработаем, и отправим сигналом на Луну.
    А её, бедную, и приласкать-то некому. Вон как от грехов чужих раздуло. Что-то уж совсем горько она улыбается, глядя на своих подопытных детишек.
    Но это ничего. Она привычная: примет наши сигналы, систематизирует, переработает в космическую пыль и мусор и привет! – Отправит в бескрайние дали вселенной.
    Сотни лет, лишенные орбиты, будут искать метеориты путь домой, чтобы однажды вернуться на родную землю, камнем рухнув на поле спелой ржи, поросший вереском холмик, с покосившимся крестом, на голову плохому человеку, как повезёт.

Поделиться этой страницей